Соланж Божирон ходила по этажам своей парижской квартиры. Она знала, что время на исходе. В 1940 году жители Лондона спали под затемненными окнами под звуки воздушных налетов, сотрясавших фундамент их домов. Но Франция еще не видела разрушений, причиненных Гитлером. Все это должно было измениться.

У нее было два выхода. Она могла бежать из города и отказаться от своего роскошного образа жизни, или ждать вторжения немецких войск и надеяться, что ей повезет, и она окажется в числе тех, кто уцелеет.

Она посмотрела на картину, на которой была изображена ее бабушка, купающаяся в вихрях бледно-розового муслина, с ее дьявольской улыбкой и задалась вопросом:

- Что бы сделала бабушка?

В девятнадцатом веке ее бабушка, Марта де Флориан (на фото выше) , была актрисой. Будучи популярной куртизанкой, она накопила роскошные сокровища и внушительный список ухажеров, включая премьер-министра Франции Жоржа Клемансо. Теперь раскрасневшийся профиль ее бабушки смотрел на дверь, за которой скрывалась ее внучка.

Г-жа Божирон решила, что у нее достаточно бабушкиной смекалки, чтобы не оказаться в "деревянном ящике", выданном правительством. Она запихнула несколько ценных вещей в свой чемодан, а куклу Микки-Мауса поспешно бросила на пол. Пустые, без зрачков глаза куклы смотрели в ответ. Дверь закрылась.

Семьдесят лет спустя аукционист месье Оливье Шоппен-Жанври получил звонок насчет квартиры, наследники которой скончались. Ему сказали, что квартира была заброшена во время Второй мировой войны, а хозяйка продолжала платить за аренду, пока не скончалась в возрасте девяноста одного года.

Его работа заключалась в том, чтобы составить опись содержимого квартиры.

Он не ожидал чудес. Квартира могла пережить немецкое вторжение, но она не могла пережить воров-мародеров. К тому же, маленькие старушки, которые бросают квартиры, не оставляют после себя сокровищ.

Месье Жанври вошел в декадентское фойе, его ноги подняли тучи семидесятилетней пыли на бесценных восточных коврах. В одном из углов он увидел чучело страуса, которое смотрело на него с недоумением, желая узнать, кто посмел потревожить его сон. Стены были оклеены обоями с цветочным рисунком и картинами в золоченых рамах.

Одна картина, изображающая женщину в профиль в розовом платье, привлекла внимание Жанври. Он сразу узнал художника - Джованни Болдини, "мастера размаха". Он никогда не знал о существовании этой картины и не узнал натурщицу. Подсказка была в другом углу комнаты, где плотная дамасская портьера пропускала свет на богато украшенный деревянный туалетный столик.

Под слоем пыли и паутины скрывались стеклянные флаконы духов, серебряные гребни для волос и небольшие книги, но истинное сокровище лежало в ящиках туалетного столика. Открыв скрипучие ящики, Жанври обнаружил любовные письма "в маленьких упаковках, обернутых лентами разных цветов".

Одно из этих писем содержало визитную карточку с нацарапанной любовной запиской от Джованни Болдини к Марте де Флориан. Дальнейшие раскопки выявили упоминание об этой работе в книге вдовы художника, где говорилось, что она была написана в 1898 году, когда госпоже де Флориан было двадцать четыре года.

Если у вас в подвале пылится картина Болдини, вы, вероятно, можете смело уходить на пенсию. Картины Болдини очень сложно найти. Он так много путешествовал, что его картины оказались разбросаны по всей Европе, что стало кошмаром для каталогизатора.

Портрет печально известной возлюбленной Болдини является его самой продаваемой картиной на сегодняшний день.

Пуаро отдыхает

Статья целиком и полностью не моя, но судя по нескольким источникам весьма правдива. Взято отсюда.

«Что за прелесть эта дурочка!» - говорил Талейран о собственной жене.

Впрочем, он вовсе не собирался жениться на очаровательной, но не способной удержать в голове более одной мысли Катрин Ноэл, госпоже Гранд. Показное легкомыслие и глупость не мешали будущей мадам Талейран выйти замуж за одного из самых влиятельных людей Франции, прослыть шпионкой и заработать целое состояние на спекуляциях…

О ее образовании говорили, что она «энциклопедически неграмотна». Да и откуда взяться образованию у девушки, пусть и из приличной семьи, но выросшей под индийским солнцем. Мать малютки рано умерла, а отец был капитаном порта. Мачехе не было никакого дела до образования Катрин, так что та с раннего возраста была предоставлена сама себе.

Девочка росла совершенной красавицей. Обладая грацией и изяществом, она привлекала к себе внимание в местном обществе. Стоит ли удивляться, что уже в пятнадцать лет Катрин вышла замуж за Жоржа Франсуа Гранд, служившего в Ост-Индийской Компании.

Брак распался всего через два года, когда муж застал в спальне жены местного судью. Девушка вернулась к родителям, а еще через год сбежала из Индии в Европу с секретарем генерал-губернатора. У нее не было ни единой монеты в кармане, когда в 1782 году прелестная Катрин оказалась в Париже.

Это не помешало красавице быстро попасть в лучшие салоны, заказывать дорогие украшения и одеваться по последней моде. Она была красива, а что еще требовалось … Когда оставаться во Франции стало опасно, она сменила Париж на Лондон, а позже, когда времена террора ушли в прошлое, вернулась.

Шарль Морис де Талейран-Перигор заслужил свое прозвище «Хромой Дъявол». Обладая тонким умом и пониманием человеческих душ, он служил министром иностранных дел при трех режимах.

Красота госпожи Катрин Ноэл Гранд не оставила равнодушным этого хитрого человека. Он поселил «прелесть какую дурочку» в своем особняке. Однажды было перехвачено письмо Катрин одному из ее друзей в Лондоне, по совпадению, бывшему эмигранту. Девушку обвинили в шпионаже и даже арестовали. Но Талейран сделал все возможное, чтобы добиться освобождения возлюбленной.

«Она была очень красива, ленива и совершенно ничем не занималась» – так охарактеризовал Катрин Талейран, признаваясь: «Я люблю ее».

Выйдя на свободу, Катрин сразу же подала прошение об официальном разводе с первым мужем. На основании того, что уже несколько лет супруги не жили вместе, их быстро развели. Но Талейран не спешил сделать свою любимую дурочку законной женой, хотя она продолжала быть хозяйкой в его доме.

Однажды у них ужинал известный египтолог Доминик Виван Денон и Катрин начала расспрашивать его о том, как же ему удалось выжить на необитаемом острове и где сейчас его верный слуга Пятница. «Она принимает меня за Робинзона Крузо?», - изумился гость. Это была правда, вместо его трудов Кэтрин прочла роман Даниэля Дефо.

Иные отзывались о Картин как о женщине благоразумной и тактичной: «Никогда она не произнесла при мне хотя бы одну фразу, отдающую дурным тоном; никогда она не сказала ни единого слова, которое можно было бы квалифицировать как глупость», писала в своих мемуарах мадам де Шастене.

За годы романа с Талейраном Катрин успела обеспечить себе состояние. И вовсе не из подарков покровителей. Она зарабатывала на рынке ценных бумаг, а еще вкладывала доходы в контрабанду.

Когда Наполеон Бонапарт стал первым консулом, он занялся восстановлением нравственности во французском обществе. И напрямую потребовал от Талейрана узаконить его отношения с Катрин или прогнать ее: «Я надеюсь, что примерное поведение гражданки Талейран заставит забыть легкомыслие мадам Гранд». Ситуация была сложная, ведь когда-то господин Талейран принял сан священнослужителя и даже был епископом Отенским. Другое дело, что Папа Римский лишил его этого сана…

Но Катрин, хоть и была «прелесть какая дурочка», обратилась к Жозефине, чтобы та оказала свое влияние. В конце концов Шарлю Морису пришлось жениться.

С этого момента все пошло не так. Любимая художница казненной императрицы Марии-Антуанетты сказала о Катрин, когда писала ее портрет: «Ее энергии хватит на двоих». Но это оказалось не так. То, что очаровывало Талейрана в «прелесть какой дурочке», раздражало его в жене.

Супруги отдалились друг от друга, а прелестная Катрин начала искать любовь на стороне. Однажды Наполеон заявил Талейрану:

- Вы не сказали мне, что герцог Сан-Карлос был любовником вашей жены!

- В самом деле, сир, я не думал, что этот отчет может заинтересовать ни ваше величество, ни мое величие.

В 1816 году Талейраны развелись. Катрин получила хорошие отступные и могла строить свою жизнь, как пожелает. Она даже занялась написанием собственных литературных пьес. Это были трагедии. Те, кому удалось прочесть черновики отмечали, что написаны они довольно талантливо, но они так и не были опубликованы. Она умерла в возрасте 74-х лет в своем доме.

Эта женщина была крестом Талейрана. Он перестал ее любить. «Тщеславие, глупость, болтливость мадам Гранд возрастали вместе с увеличением объема ее талии» - написал о мадам Катрине историку Жану Орье.

Расскажуу вам про главный предмет моего 2025 года он называется «фотомонтаж». На нём изображены члены духовенства, дворянства и купечества Ярославской области. Это очень сложносочинённый предмет, потому что он представляет собой 200 с лишним фотографий, которые приклеены на декоративную бумажную основу. И вся эта конструкция ещё натянута на деревянный щит.
Когда ко мне пришёл этот предмет, все на работе были очень сильно удивлены его размером, и было очень много вопросов о том, как подобрать методику реставрации. Главная проблема была в том, что все углы были очень сильно истрёпаны и погрызены либо мышами, либо жучком, эти отверстия и утраты мне необходимо было восполнить.
В первую очередь, очень сильно были повреждены все части бумаги, которые были натянуты на торцах дерева: очень много фрагментов было утрачено, а некоторые из них сильно истрёпаны. На них были срывы фактуры и какая-то странная неравномерная пигментация. Но в первую очередь, конечно же, с увлажнения я снимала бумагу с деревянной основы. Это было тяжело, потому что бумага приклеена в несколько слоёв видимо, предмет уже ранее подвергался реставрации или ремонту. И когда я сняла предмет с деревянной основы, мне стало понятно, насколько много на нём всё-таки утрат. И все на работе удивились ещё раз тому, что состояние этого предмета ужасающее.
Также на поверхности этого фотомонтажа были многочисленные бурые пятна, которые мне удалось убрать химической обработкой. И по нижнему, и по левому, и по правому краям были многочисленные тёмные стойкие затёки, которые мешали воспринимать изображение, они заходили на сами фотографии. Многие фотографии частично отклеивались от бумажной основы. Всё это мне нужно было исправить.
После того как я закончила работу с самой бумажной основой, я стала натягивать её обратно на дерево. И выяснилось, что бумага в процессе реставрации слегка расширилась, а дерево само несколько усохло, поэтому без деформации вернуть бумагу на дерево не получалось. На деревянном щите пришлось сделать надставку, которая увеличила его площадь. И только с третьего раза мне удалось натянуть бумагу на деревянный щит без видимых деформаций хотя сам деревянный щит имеет волнообразную деформацию, и бумага к нему вплотную не прилегает. Я не могла приклеить бумагу на деревянный щит по всей поверхности, потому что автором или предыдущим реставратором бумага была приклеена только по периметру с оборотной стороны. Поэтому я приклеивала бумагу точно таким же способом.
В итоге работа заметно преобразилась. Несмотря на то что в основном я работала с периферией предмета, я убрала все страшные дырки, выровняла края листа во многих местах и убрала страшные затёки, которые сильно бросались в глаза.

«Конотопский лагерь... Это был сущий ад, в котором человеку было трудно не только жить, но и просто дышать.

Три ряда колючей проволоки. Приземистые бараки из фанеры. Но бараки не могут вместить всех. Пленные валялись прямо на голой земле, под открытым небом, совершенно обессиленные голодом.

Нечеловеческие, антисанитарные условия вызвали жестокую эпидемию сыпного и брюшного тифа. Люди мерли как мухи.

Попав в этот ад, я с первого же дня твердо решил: чего бы это ни стоило, бежать из плена. Днем и ночью я думал о побеге, о том, чтобы поскорее вернуться в ряды Советской Армии.

В лагере встретился мне мой однополчанин и хороший друг — офицер Сергей Анисимов. Ему первому и открыл я свою заветную мечту.

— Сергей, — сказал я ему однажды вечером, — мы должны бежать. Заберем отсюда с собой надежных ребят. Пробьемся к фронту. Неужели нам суждено погибнуть в этом проклятом лагере?

— Нет, здесь подыхать я не намерен, — оживился Анисимов. — Подберем ребят и двинем к фронту... И мы еще по воюем. Еще как повоюем…

Мы начали готовиться к побегу. Присматриваясь к окружающим, изучая их, мы прикидывали, на кого можно будет положиться в решительную минуту.

«Осторожность никогда не излишня», — сказал какой-то мудрец. Необдуманный шаг мог привести нас в могилу.

К мукам голода прибавилось еще одно мучение — отсутствие табака. Для нас, курящих, легче было остаться без пищи, чем без курева. На территории лагеря росло несколько чахлых деревьев, мы содрали с них кору, высушили ее, растолкли и курили вместо табака.

Как-то мне удалось раздобыть щепотку махорки, но где достать бумагу? Я обратился к пленному врачу Савченко. Он огляделся по сторонам и протянул мне туго скрученную газету:

— Бери. Знаю, тебе пригодится, а потом можешь использовать на раскурку.

Я с волнением и благодарностью принял от врача газету, поспешно уединился и развернул ее. Это был номер «Правды». От радости у меня словно выросли крылья. Я несколько раз с начала до конца жадно перечитал газету, а затем дал ее прочитать наиболее надежным товарищам. Несколько месяцев не видел я наших газет. Я никак не мог себе представить, что увижу сравнительно свежий номер «Правды» здесь, в лагере!

Позже Савченко рассказал мне, как к нему попала «Правда». Местные жители, несмотря на строжайшее запрещение немцев, нет-нет, да умудрялись подбегать к колючей проволоке и перебрасывать пленным хлеб. Однажды Савченко на лету поймал краюху хлеба, завернутую в газету. Бросил ее молодой хлопец, ловкий и смелый такой; бросил и стремглав убежал. Пожалуй, не меньше хлеба обрадовала Савченко газета. Но как она попала к тому храброму парнишке? Может, в городе есть подпольная организация, связанная каким-либо путем с Москвой? Но как найти дорогу к этой организации? Это стало главной задачей Савченко. Над этим задумался и я, когда Савченко поделился со мной своими мыслями.

Несколько дней спустя пленный красноармеец по фамилии Чабукиани, который попал в лагерь раньше меня, сообщил мне:

— Давид, мне удалось установить связь с городскими подпольщиками.

<…>

Конотопские подпольщики, с которыми нам вскоре удалось связаться через Чабукиани, прославились замечательной организацией побегов пленных. Благодаря заботам этой организации мы постоянно находились в курсе всех событий, знали детально, что происходит в городе, вплоть до того, на какой улице ходят патрули и т. д.

На мою долю выпало быть одним из руководителей и организаторов очередного побега.

<…>

Наиболее безопасным пунктом для подготовки побега был лазарет. С помощью знакомых пленных врачей мне удалось устроиться в лазарете санитаром. Самое главное теперь заключалось в том, чтобы под разными предлогами перевести в лазарет организаторов побега. Эту задачу мог разрешить только один человек, а именно — Миша Тартаковский. Он отлично владел немецким языком, и гитлеровцы использовали его а качестве переводчика. Будучи евреем, Тартаковский выдавал себя за крымского татарина-националиста, и фашисты считали его своим человеком. Всякий, не знавший Тартаковского близко, относился к нему с недоверием, настолько он был вхож к немцам. Вот этого человека я и решил использовать. Честно говоря, я боялся сразу откровенно заговорить с Тартаковским, но Тартаковский неожиданно сам пошел мне навстречу.

— Вот что, дружище, — сказал он, глядя мне прямо в глаза,— незачем нам играть в прятки. Я вижу, что вы затеяли. И я хочу...

— Бежать задумал? — спросил я прямо.

— Да. бежать. Во что бы то ни стало бежать.

— А как?

Тартаковский раскрыл все свои карты. Он уже давно думал над организацией побега, сумел установить связь с конотопскими подпольщиками, да и тут, в лагере, кое-что подготовил.

— Ну, а как ты себе представляешь организацию этого дела? — спросил он меня.

— В первую очередь мы должны перевести в лазарет товарищей, которые будут руководить побегом, — сказал я.

— Кто они? Назови их мне.

— Сергей Анисимов, Вася Минко, врач Ульяновский…

— Это я устрою, — решительно сказал Тартаковский. — Но когда именно надо перевести товарищей в лазарет?

— Чем раньше мы переведем туда товарищей, тем будет лучше для дела.

Тартаковскому быстро удалось организовать перевод в лазарет Анисимова, врача Ульяновского, словом, всех, кого мы наметили. Начались горячие дни подготовки. Однажды вечером в лазарет пришел Тартаковский и сообщил мне и Анисимову о полной готовности к побегу.

— Маршрут для нас наметили конотопские подпольщики,— сказал Тартаковский. — Они выделили нам двух проводников-комсомольцев, которые знают местность, как свои пять пальцев... Надо только назначить время побега. Это должны определить вы.

Мы с Анисимовым тотчас же приступили к обсуждению вопроса о наиболее подходящем моменте. Соблюдая конспирацию, мы разбили всех подготовленных к побегу людей на группы. В каждой было пять человек. В группе только одному человеку было известно о дне, часе и способе побега. Мы выбрали воскресный день, так как по воскресеньям фашисты обычно пьянствовали и охрана в эти дни была сравнительно слабее.

Для побега из лагеря мы отобрали тридцать два человека, среди них были две женщины. Конотопские подпольщики снабдили нас оружием, продуктами и взялись в назначенный час вывести за город.

Желавших бежать из лагеря было очень много, однако было невозможно одновременно вывести столько народу.

По тому Чабукиани было поручено организовать следующий побег.

В намеченное нами воскресенье, 29 августа 1942 года, гитлеровцы пьянствовали как обычно. Они поручили охрану предателям-полицейским, оставив старшим лишь одного немца, который, злясь на то, что ему в воскресенье приходится дежурить, вымещал свою досаду на полицейских и не слишком строго смотрел за караулом.

Наступил вечер. Готовые к побегу товарищи нервничают. Весь этот день мне почему-то казалось, что каждый пленный в лагере знает о том, что мы затеяли. В действительности же даже из тридцати двух человек, которые должны были бежать, в курсе дела были лишь шесть человек — руководители групп. Приближалась решающая минута.

— Предупредить товарищей без всякой суматохи и шушуканья. Не привлекать ничьего внимания, — отдали мы с Анисимовым приказ.

Меня и Анисимова Тартаковский вывел через ворота как «могильщиков» для закапывания умерших пленных. Охрана все еще доверяла Тартаковскому. Остальные группы вышли из лагеря через заранее подготовленные проходы.

На окраине Конотопа, у болота, был наш сборный пункт, куда благополучно и почти одновременно пришли все группы.

Когда мы вышли за город и стали приближаться к роще, то заметили, что за нами кто-то крадется. Мы переполошились: кто знает, что это за человек. А мы-то думали, что незамеченными выбрались из лагеря. Стоило нам остановиться, как этот человек тоже останавливался; двинемся мы, и он движется за нами. Нашим «преследователем» оказался один из пленных - Ясон Жоржолиани. Оказывается, он напряженно следил за нашими приготовлениями к побегу, но не решался обратиться к нам. Как только мы выбрались из лагеря, Ясон последовал за нами. Когда он, наконец, подошел к нам, то в первую очередь обратился ко мне с упреком: «Почему скрыли от меня побег? Я бы не хуже других сохранил тайну!».

Всю ночь мы шли без отдыха. Наступил рассвет, мы посмотрели друг на друга и впервые увидели на лицах улыбки. Как хороша свобода! Это я особенно оценил и почувствовал в то утро.

Среди бела дня тридцать три человека бывших пленных устроили в небольшой роще первое собрание.

На этом собрании каждый сообщил необходимые сведения о себе.

Среди нас оказалось десять членов партии, двенадцать комсомольцев и одиннадцать беспартийных.

Нам надо было побыстрее добраться до леса. Ближайшим большим лесным массивом был Спадщанский лес. Конотопские комсомольцы отлично знали Сумскую область. Им здесь была известна каждая тропинка, каждый проход. Остальные же товарищи не имели никакого представления об этих местах. Незнакома была нам и река Сейм, отделявшая Спадщанский лес от нашей главной цели — Брянских лесов».

«Кровью героев» Бакрадзе Д.И.