Роршах (Уолтер Ковач), один из самых любимых персонажей вселенной DC.

Материал: Белая глина.
Покрытие: Лощение, молочение.

Сижу на рыбалке) плотва, окунь, красноперка - всего в достатке, кайф!

А вот такая красота на другом берегу творится!

Всем отличных выходных!

Наверняка многие слышали про это упражнение на дельтовидные мышцы, но мало кто его делает в принципе, а если и делает, то не так, как надо. Если бы только Арнольд Шварценеггер видел… Асталависта, бейби!
Если открыть большинство сайтов, типа «спортвики», то там будет написано, что «Жим Арнольда – базовое упражнение на дельтовидные мышцы: задействуется все три пучка, преимущественно средний и передний, а так как жим Арнольда предполагает разворот рук, то, кроме дельт, в работу активно включаются мышцы-вращатели плеча: клювовидно-плечевая, надостная и подостная».
Возникает вопрос: почему такое отличное базовое упражнение, но его мало кто делает? Те, кто у меня тренируется, не дадут соврать, из моих подопечных никто ни разу даже не делал «Жим Арнольда». По крайней мере в том виде, в котором нам дает интернет.

Для начала всегда необходимо выявить целевую мышцу. Вроде, дельты. Но ведь дельты имеют 3 пучка, т.е. выполняют 3 разные функции. Если верить «спортвики», то преимущественно средняя дельта. А если верить анатомии, то средняя дельта участвует в боковом отведении плеча, то есть рабочая плоскость – фронтальная (влево-вправо). Но при «Жиме Арнольда» локти в исходном положении находятся перед собой, т.е. работа идет в сагиттальной плоскости (вперед-назад). То есть уже можно смело заявить, что целевой мышцей является все-таки передняя дельта, т.к. именно их функция выполняется прежде всего.
Основные функции передней дельты: сгибает плечо (то, что мы называем «поднимает руку перед собой», и вращает плечо вовнутрь. При этом траектория движения передней дельты довольно большая, т.е. мы руку можем поднять снизу на самый верх. В отличие, к примеру, от средней дельты, вряд ли вы можете, отводя руку в сторону, поднять ее локтем до уха. Попробуйте, я подожду.
Вот и выходит, что всё, что мы делаем на дельты в сагиттальной плоскости, типа жима штанги с груди – работа прежде всего передней дельты.

Некоторые делают «Жим Арнольда» стоя, что позволяет снизить нагрузку на позвоночник (да-да, стоя она меньше, чем сидя), и позволяет использовать читинг, т.е. мы можем помочь себе ногами. Выполняя упражнение сидя мы убираем читинг, что позволяет прицельнее попасть в переднюю дельту.
Передняя дельта крепится, проще говоря, немного по диагонали (смотреть рисунок ниже). Именно такое крепление и заставляет плечо вращаться вовнутрь.
Выпрямите перед собой руку ладонью кверху. Теперь медленно поднимайте прямую руку вверх, держа ладонь кверху. Когда ладонь начнет подниматься выше головы, вы сами ощутите, как ладонь будет стремиться повернуться вовнутрь. Это и есть работа передней дельты.

Теперь посмотрите на фото с Арнольдом ниже, обратите внимание на исходное положение локтей. Он их держит не перед собой, как это делает подавляющее большинство, а разводит немного в стороны. Идеальное воздействие на целевую мышцу происходит тогда, когда траектория движения совпадает с направлением волокон мышцы. Если не забыли, то передняя дельта крепится как бы по диагонали, поэтому целесообразнее держать локти не перед собой, а немного в стороны, по диагонали.
Как только мы локти направляем строго перед собой, нагрузка ложится на кучу других мышц.

Но зачем локти направлены к себе (супинация)? Таким образом происходит сокращение рычага на предплечье, чтобы меньше работал бицепс. А теперь попробуйте сократить рычаг, если бы ладонь у вас смотрела вперед (пронация). Сразу начинает напрягаться плечелучевая мышца, которая упирается в бицепс, и не дает вам прижать гантели к себе, что дает лишнюю нагрузку на лишние мышцы.
Для того чтобы предплечье сильно не напрягалось, оно должно быть перпендикулярно полу, т.е. сила тяжести должна быть направлена строго вниз. Теперь попробуйте встать строго прямо, и сделать так, чтобы предплечье было перпендикулярно полу. Вам придется вывести локти вперед, либо все-таки отклонить корпус назад. Выводя локоть вперед, мы уменьшаем амплитуду, а отклоняя корпус назад, мы создаем нагрузку на поясницу.
Кроме того, если выполнять стоя с прямой спиной, в верхней точке нам придется слишком задирать руки. Малый бугорок плечевой кости упирается в акромион, а это уже «болька» в плечевом суставе. То есть опять придется отклонить корпус, а это опять нагрузка на поясницу.
Вот и получается, что оптимальным вариантом было бы выполнять упражнение сидя на скамье с наклоном примерно в 70 градусов.

Теперь один из ключевых вопросов, а делал ли Арнольд разворот кисти, поднимая гантели вверх?
Попробуйте принять начальную позицию, когда локти снизу, теперь медленно поднимите локоть вперед, и начните разводить локти в стороны, т.е. приводя их во фронтальную плоскость. Чувствуете дискомфорт в плече? Выходит, что мы поднимаем вверх большой бугорок плечевой кости, и, отводя локти в стороны, мы как бы насаживаем этот бугорок на акромион. Мало того, что насадили, так еще теперь и нужно выжать гантели вверх. Вот вам и болевой эффект.
А вот я убежден, что Арни, поднимая гантели вверх не вращал их, по крайней мере специально. Эффективность снижается.
А теперь попробуйте принять исходное положение, локти перед собой, ладони направлены вверх, и попробуйте поднять руки вверх, не разворачивая специально ладони. Что происходит? Как вы должны помнить, передняя дельта еще и вращает плечо вовнутрь, то есть ладонь сама по себе будет вращаться, потому что сама мышца диктует ей свою траекторию. А по мере утомления, локти сами по себе будут расходиться в стороны, потому что передняя дельта будет этому способствовать сама по себе.
Вот и думается, что кто-то увидел, как Арни по мере утомления стал разводить локти в стороны (хотя это делала мышца), и решил, что так и нужно делать жим.
Вывод:- «Жим Арнольда» - хорошее упражнение на переднюю дельту. Исходное положение – сидя, угол наклона примерно 70 градусов, предплечья супинированы, чтобы максимально их прижать к себе, локти немного в стороны, чтобы плечо совпадало с направлением волокон мышцы. Выполняя упражнение, поднимаем руки вверх примерно до угла в 120-140 градусов, чтобы не снижать нагрузку. И, самое главное, ничего специально вращать НЕ НУЖНО! Передняя дельта сама сделает вращение какое нужно, и получит бОльшую нагрузку.

Хороших вам тренировок!

Источник: https://vk.com/wall-143335632_22489

Видео: https://www.youtube.com/watch?v=IaMKnfqFgdo

Спрашиваем у психофизиолога, лектора и ментора Школы лекторов фонда "Эволюция" Полины Кривых об устройстве наших эмоций, памяти и личности на примере мультфильма "Головоломка".

Благодарим за предоставленное помещение БЦО "Современник" (http://kr-cbs.ru/lib/bsv).

Отрывок из мультфильма «Головоломка»:
«Никогда не гадали, глядя на человека, что там у него в голове? А я знаю…»

Интервьюер: Полина, удачно ли сравнение, которое применяется в мультике, в целом? Такие как «острова личности», сон, долговременная память, зона абстрактного мышления...?

Полина Кривых: Давай начнём «раскручивать» с памяти. Всем психологам, особенно психофизиологам, нравится, как в мультике изображают именно память. Там каждое воспоминание – это такой шарик. Во-первых, что красиво, – это то, что каждый шарик окрашен цветом какой-то эмоции. И мы видим, что в начале мультика каждое воспоминание – это какой-то один цвет, одна эмоция, а в конце мы видим, что эмоции начинают смешиваться.

По сути, во-первых, это демонстрация, что Райли становится более зрелой, и у неё уже начинают появляться не только полярные эмоции (только радость или только печаль), а уже они могут как-то между собой смешиваться. Потом очень красивая метафора, когда Райли засыпает и Радость нажимает какой-то рычаг – и все воспоминания за день начинают куда-то сливаться в обработку…

…и они все так падают, падают, падают. У нас во время сна примерно так и происходит. Есть такой процесс, называется консолидация. Это когда информация переходит из кратковременной памяти в долговременную. И как раз во время сна эти процессы наиболее активны. То есть эти маленькие человечки, которые ходят вдоль рядов воспоминаний и решают: так, это старое воспоминание, мы его сбрасываем и никуда не сохраняем – или наоборот: это воспоминание классное, мы его сохраняем и переносим дальше куда-то в долговременную память – вот это примерно так и работает.

И там ещё есть очень красивый кадр, когда мы смотрим на все эти ряды долговременной памяти – и они немножко напоминают извилины коры головного мозга. Мы как раз чётко знаем, что воспоминания – они где-то по коре рассредоточены. Точно локализовать не можем, но где-то там.

Интервьюер: А зона абстрактного мышления?

Полина Кривых: В принципе по мере взросления человек действительно формирует абстрактное мышление. То есть мы начинаем с чего-то очень конкретного, очень предметного, а потом постепенно доходим до уровня абстракции. Но те уровни абстракции, которые показаны в мультике, – они скорее просто красивые и художественные, а не те реальные стадии, которые мы проходим.

Интервьюер: Есть ли аналог пультовой, которая изображена в мультфильме, – такого главного центра, где сидят эмоции, какая-то главная зона в мозге, которая отвечает за эмоции?

Полина Кривых: Да. Мы считаем, что это лимбическая система. То есть у нас есть кора головного мозга – и там в глубине есть целая система. Она похожа на небольшой пончик, как любят смеяться зарубежные коллеги, и вот этот «пончик» и управляет нашими эмоциями. Это группа разных подкорковых структур, и все они вместе объединяются и работают. Например, мы можем сказать, что поясная извилина отвечает за осознание и переживание эмоций, а другие структуры помогают собрать вместе разную информацию из окружающего мира, чтобы понять, какие эмоции мы испытываем, осознаём ли мы их, и как мы их переживаем.

И здесь такой интересный момент: мы немножко сложнее, чем Райли (ну, мы с тобой – точно, потому что мы уже взрослые). Лимбическая система действует чётко как в мультике: испытываешь эмоцию – эмоция начинает направлять поведение. Вот к пульту подошёл Гнев – всё, человек начинает агрессировать и неадекватно реагировать. А у нас есть ещё префронтальная кора где-то примерно вот здесь (показывает на голову повыше виска – прим. ред.), и префронтальная кора работает на подавление лимбической системы. То есть если продолжать метафору, то по-хорошему у Райли постепенно над штабом, где сидят эмоции, должен появиться ещё один штаб, в котором сидит маленькая Райли, и, например, если к пульту подошёл Гнев, то эта маленькая Райли может сказать: «Нет, стоп, право вето, перестаём, контролируем, не делаем!» А префронтальная кора постепенно дозревает в процессе взросления. Есть разные возрастные оценки: кто-то говорит, что к 20 годам она созревает, кто-то говорит, что до 30 примерно, то есть у нас нет чётких данных, но в любом случае чем старше мы становимся, тем лучше мы можем свои эмоции контролировать.

Интервьюер: А сколько на самом деле существует эмоций? В мультике их всего 5 ведущих изображено (радость, печаль, страх, брезгливость и гнев – прим.ред). А как на самом деле? И есть ли какие-то главные?

Полина Кривых: У нас много разных классификаций эмоций. Я, наверное, даже все рассказывать не буду. Потому что кто-то выделяет 10 базовых эмоций, кто-то выделяет 12, тут нет какой-то чёткой истории. Но, что интересно, конкретно мультик «Головоломка» консультировал Пол Экман. У него есть нейрокультурная теория эмоций, и он выделяет 6 основных. В мультике убрали удивление. То есть все эмоции в теории Экмана точно такие же, как в мультике, но решили, что Удивление – недостаточно интересный персонаж для визуализации, непонятно, как его рисовать, и, наверное, у 11-летней девочки он был бы очень похож на Страх, потому что удивление и страх довольно похожи. Поэтому удивление решили убрать, а всё остальное в полном соответствии с теорией Пола Экмана, который консультировал мультик.

Пол Экман

Интервьюер: Герои долго не могли понять назначение Печали. Но оказалось, что печаль помогает вызывать у окружающих эмпатию, сочувствие, утешать и вызывать тем самым радость. Есть ли у печали человека функция? Развилась ли печаль для социального взаимодействия или социум начал в процессе реагировать на печаль? И печалятся ли несоциальные виды?

Полина Кривых: Отвечаю про печаль, зачем она нам нужна. Мне кажется, что мы немножко упрощаем, если понимаем печаль как чистую печаль. С точки зрения психологии это нужно понимать скорее как эмпатию, то есть способность сопереживать какому-то человеку. Причём, как очень чётко было показано в мультике, печаль – это не просто умение выслушать. Это немножко сложнее – умение поставить себя на место другого человека и понять, что же он чувствует. Мы называем это “theory of mind”, то есть теория познания, когда мы постепенно научаемся понимать, что может быть в голове другого человека.
Причём там очень интересные последовательные фазы развития. Например, маленькие дети очень часто не сформировали свою theory of mind, поэтому они не понимают, чтó другие люди знают. Вот представь, что папа звонит с работы своему ребёнку и спрашивает: «А что ты делаешь?», а ребёнок говорит: «Я вот с этим вот играю» – и ребёнок не понимает, что папа далеко и не видит, что ему ребёнок показывает. Для ребёнка ситуация выглядит так, что то, что он знает, знают и все остальные. Но потом мы вырастаем и понимаем, что другой человек нас не видит и если мы ему говорим «вот это», то нужно называть этот предмет.

Когда мы смотрим на маму (в мультфильме «Головоломка» – прим. ред.), то у неё за пультом сидит Печаль. И когда мы смотрели этот мультик с моей мамой, то она посмеялась, что, наверное, печаль сидит за пультом всё то время, пока ребёнок взрослеет. Потому что печаль – как эмпатия, и мама максимально пытается понять, что чувствует её ребёнок, что с ним происходит, что ему сейчас нужно или не нужно. Вот такая красивая мысль.

Интервьюер: В мультфильме отображено появление у подростка сложных эмоций (мы немножечко про них уже поговорили). А насколько удачно оно изображено – светлая грусть, страх с брезгливостью – и насколько эмоции подростка сложнее, чем эмоции ребёнка? Правда ли, что у ребёнка эмоции проще?

Полина Кривых: Да, определённо правда. Здесь мультик довольно чётко показывает это цветом. Ребёнок мыслит довольно полярно. То есть вот есть какое-то впечатление – и оно однозначно окрашивается в какой-то цвет: в зелёный, если это отвращение, в красный, если это гнев… А по мере того, как мы взрослеем, мы сами можем у себя заметить, что очень часто мы испытываем не то чтобы противоречивые эмоции, но именно что-то сложное и даже иногда не можем назвать, что конкретно мы испытываем, но проговариваем, что смешанные эмоции – те же самые, например, радость с печалью.

Там, кстати, ещё очень интересный момент, что у мамы все эмоции условно «девочки», у папы все эмоции условно «мальчики», а у Райли Гнев и Страх – «мальчики», а остальные – «девочки».И вот (обсуждала с коллегами) есть гипотеза, что таким образом пытаются показывать как раз становление личности, идентичности подростка. Райли же играет в хоккей – это довольно мужской вид спорта, мужская игра. И получается, что иногда какие-то её эмоции могут быть более «мальчиковыми». Но, скорее всего, когда она вырастет, все её эмоции станут (условно) как у мамы.

Интервьюер: Можно ли вытащить какие-то воспоминания из условной «пропасти забвения» (мы помним, в мультфильме была такая пропасть забвения)? И проводились ли эксперименты – может быть, связанные с гипнозом – по изъятию таких детских воспоминаний из раннего детства, которые человек уже забыл, но посредством каких-то таких манипуляций может вспомнить?

Полина Кривых: Гипноз – это довольно своеобразный метод. Некоторая часть научного сообщества верит в его существование как метода, а некоторая считает, что гипноз работает как способ погружения в трансовое состояние для терапевтической работы, но при этом не работает как инструмент, чтобы что-то вытаскивать.

Элизабет Лофтус

Кроме того, здесь сразу вспоминаются эксперименты по имплантации воспоминаний Элизабет Лофтус. И получается, что очень велика вероятность, что если человек внушаемый (это наша личная особенность: мы все в какой-то мере внушаемы, просто кто-то больше, кто-то меньше), если человек хочет что-то вспомнить (условно) под гипнозом, то гипноз – это просто сеттинг, обстановка, в которой ему удобно придумать себе какое-то воспоминание и поверить, что оно настоящее, таким образом его имплантировав. И мы не можем сейчас точно отделить имплантированные воспоминания от настоящих, даже если посмотрим с помощью фМРТ, то есть визуализируем активность мозга. Таким образом, человек под гипнозом может говорить, что он вспоминает свои детские воспоминания, но реально он мог их вот сейчас придумать и поверить, что они настоящие.

Интервьюер: В мультфильме апатия началась, когда идея-фикс засела в главном центре и эмоции не могли воздействовать на поведение.

А как в реальности?

Полина Кривых: Здесь мы больше уходим от моей профессиональной области в область чисто клинической психологии. Но вообще, если бы у Райли была настоящая апатия, то она легла бы на кровать, ни с кем не разговаривала, ничего не ела и плевала в потолок. То есть ей бы не хватило внутренней энергии, внутренней готовности что-то делать. В этом плане в мультике не чистая апатия, а скорее эмоциональное охлаждение, снижение эмоциональной чувствительности, но до чистой апатии Райли всё-таки не дошла.

Интервьюер: Воображаемые друзья. Мы все помним, что у Райли был когда-то воображаемый друг, которого она забыла. До какого возраста вообще нормальным считается иметь воображаемого друга?

Полина Кривых: Мне кажется, здесь воображаемого друга можно понимать не только как воображаемого друга в чистом виде, но ещё и как проявление защитного механизма личности под названием регрессия. То есть когда Райли становится плохо и у неё начинают рушиться «острова личности», она начинает по своим реакциям немножко откатываться назад. Ведь преобладание гнева или отвращения – это скорее реакция шести-семилетнего ребёнка, то есть кого-то помладше. И, мне кажется, здесь воображаемый друг может восприниматься как метафора регрессии: мы уходим в детство, когда нам было хорошо, и начинаем реагировать соответственно – как в детстве. Там есть красивый момент, когда они улетают на тележке с песенками – и воображаемый друг спрыгивает, то есть вместе они долететь никак не могут. И мне кажется, что это тоже красивая метафора: Райли становится целостной, и отбрасывает регрессию, и начинает принимать решения и выбирать тип поведения, который соответствует её возрасту, а не откатывает её назад.

Интервьюер: Вообще для чего дети придумывают себе воображаемых друзей?

Полина Кривых: Очень разные могут быть причины. Но основных, наверное, две. Во-первых, если ребёнку скучно, то с воображаемым другом можно как-то повзаимодействовать, поиграть, пообщаться. И ещё воображаемых друзей придумывают для того, чтобы повысить чувство комфорта. Таким образом, на воображаемого друга ребёнок может проецировать какие-нибудь идеальные образы – например, образ идеального друга или образ старшего или младшего брата или сестры, если ребёнку очень хочется его иметь. Мне кажется, очень часто эту роль у детей играют любимые мягкие игрушки. Ведь у любого ребёнка, у нас у всех были какие-нибудь любимые-любимые игрушки – они вполне справляются с ролью воображаемых друзей: по-честному, мы же с ними разговаривали в детстве.

Интервьюер: В мультфильме мы видим такой момент, когда Райли, родившись, открывает глаза и видит перед собой папу с мамой. В реальности же какой минимальный возраст человека для того, чтобы у него начали формироваться воспоминания? Действительно ли они формируются прямо с младенчества или [новорождённый] ребёнок ещё не способен их формировать?

Полина Кривых: Когда я пересматривала мультик, меня очень удивил как раз этот кадр с новорождённой Райли, потому что когда ребёнок только открывает глаза, он, скорее всего, видит всё очень расфокусированно, и даже маму с папой чётко разглядеть не получается. И там же сразу воспоминания начинают формироваться. Вот здесь тонкая грань. С одной стороны, мы не можем точно утверждать, когда воспоминания начинают формироваться (или, по крайней мере, я не видела таких данных), но в принципе автобиографическая память начинает формироваться у человека около четырёх-пяти лет. То есть мы можем помнить отдельные воспоминания примерно в этом возрасте. Причём помним их такими эмоциональными вспышками: чаще всего это, например, день рождения, или какая-нибудь поездка, или какой-нибудь очень хороший день с родителями. Но мы не помним всю перспективу, а помним отдельные вспышки в районе четырёх-пяти лет. А потом уже воспоминания начинают формироваться более конкретные, и мы можем примерно вспомнить себя в шесть, в семь лет и дальше.

Интервьюер: Эмоциональные вспышки – это воспоминания или события, связанные с наиболее сильными эмоциями или не обязательно?

Полина Кривых: Да, это обычно очень сильные эмоции. И, опять же, мультик очень красиво это показывает. Любое эмоционально окрашенное воспоминание мы запоминаем лучше, чем нейтральное. И, кстати, печальные воспоминания запоминаются ещё лучше, чем радостные. Так что в какой-то мере доминирование Печали в конце может иметь также и такой смысл.

Интервьюер: Да, кстати, про эмоциональное окрашивание. Когда Печаль берёт шарик, он окрашивается в другой цвет, и мы видим её преобладание. А что ты можешь рассказать про эмоциональное окрашивание?

Полина Кривых: Тут даже не столько про окрашивание, сколько про механизм доставания воспоминаний. Если продолжать метафору шариков, что у нас есть долговременная память, там лежат шарики с воспоминаниями, и мы какой-то достаём – в тот момент, когда мы его достаём и начинаем вспоминать и проигрывать [его] у себя в голове, если подойдёт печаль, то воспоминание действительно изменится, и мы обратно в долговременную память уберём уже изменённое воспоминание. В этом плане мультик довольно корректен.

Интервьюер: В мультфильме мы видим наличие глубинных воспоминаний – драгоценные пять шариков. Действительно ли они существуют?

Полина Кривых: Действительно, у нас есть воспоминания, которые светятся – условно – ярче, чем остальные. То есть мы помним их лучше, они очень сильно для нас эмоционально окрашены и очень для нас важны. Но при этом, во-первых, мы не нашли, чтобы где-то в коре головного мозга у нас были более важные воспоминания и менее важные, а во-вторых, всё-таки скорее нельзя говорить, что одно воспоминание является основополагающим или краеугольным для формирования какой-то стороны личности. И вот эта метафора, когда в головном центре не было уже радости и печали и все остальные эмоции пытались вставить какой-то шарик с другим воспоминанием, чтобы «остров» не рухнул, – вот это как раз показывает, что если бы мы теряли вдруг какое-то воспоминание, то «острова» бы рушились просто из-за отсутствия воспоминания. А у нас такого не происходит: мы всегда выстраиваем стороны своей личности, опираясь на несколько факторов, на много воспоминаний сразу.

Интервьюер: А если стереть все воспоминания, наша личность сохранится?

Полина Кривых: Отличный вопрос, очень философский на самом деле. Мне кажется, частично ответит на этот вопрос рассказ про одно психическое состояние – про нарушение памяти. Оно называется фуга. Это история, когда человек живёт обычной жизнью, а потом вдруг в какой-то момент он забывает абсолютно всё: он забывает, кто он, откуда он, как его зовут и так далее. Чаще всего в панике человек берёт билет на самолёт или на поезд и уезжает куда-нибудь в другой город. Приезжает, начинает абсолютно новую жизнь, выстраивает новые связи, заводит новую семью (такое тоже бывало!), живёт так несколько лет. А потом вдруг в какой-то момент он вспоминает свою прошлую жизнь и в этот момент забывает всю предыдущую. А дальше вопрос в том, чтó мы определяем как личность. «Личность» – это психологический термин, у которого, наверное, больше всего определений существует. Кто только ни пытался сказать, что это такое! Таким образом, в зависимости от того, какое определение мы возьмём, можно говорить, что, по каким-то определениям, нет воспоминаний – нет личности, а кто-то говорит, что личность – это что-то большее, поэтому даже при отсутствии воспоминаний она может сохраниться как основная суть, если уже сформирована, конечно.

Многие люди считают, что жим широким хватом – это на грудные мышцы, жим узким – это на трицепс, наклонная скамья – на верх груди, отрицательный наклон – это на низ груди. А я считаю, что нужно выполнять жим лежа тем хватом, который больше нравится, и не заморачиваться с различным наклоном скамьи. Бывает, что вообще без рук делаю жим лежа. А как считают исследования?

Целый систематический обзор, включающий в себя 14 исследований, говорит о том, что при любых жимах доминантными мышцами являются большая грудная и трицепс [1]. То есть отключить ту или другую мышцу во время жима НЕВОЗМОЖНО. Они обе при любом раскладе будут получать нагрузку. В данном случае, интенсивность, то есть вес снаряда, является ключевым фактором, который может изменить мышечную активность, в отличие от других условий упражнения.

Есть еще одно исследование, где сравнивали активность мышц при различных хватах (узкий, средний и широкий) и различных наклонах скамьи (отрицательный наклон, горизонтальная скамья и положительный наклон), используя 6ПМ [2]. В исследовании приняли участие 12 спортсменов по жиму лежа, соревнующихся на национальном и международном уровне, то есть жать они умели как надо.

Сравнивая три ширины хвата, были незначительные различия в активации мышц, за исключением более низкой активации бицепса при узком хвате, в сравнении со средним и широким. Нагрузки 6ПМ были на 5,8-11,1% больше при использовании среднего и широкого хвата, в сравнении с узким, и на 18,5-21,5% ниже при положительном наклоне, чем при горизонтальном и отрицательном.
Короче говоря, «+ скамья» приводила лишь к более низкой активации трицепса, но увеличивала активность бицепса, в сравнении с горизонтальной и «– скамьей». В остальном, все эти наклоны большой роли не играли.

Ученые рекомендовали для гипертрофии при высокой нагрузке использовать широкий хват на горизонтальной скамье.

Выводы:

- на горизонтальной скамье мы можем взять вес больше, чем на наклонных;

- разница в активации грудных мышц («верх и низ») не столь значительна при различных наклонах, наклон влияет лишь на разную активацию бицепса и трицепса;

- разница в активации грудных мышц при разной ширине хвата не столь существенна, тем не менее, при среднем и широком хватах мы можем использовать вес больше, чем при узком;

- вот именно поэтому я и предпочитаю не заморачиваться по поводу наклонов да ширины, жму на горизонте как удобно. Как быть вам – решайте сами.

Кстати говоря, если кто забыл, как нужно выполнять жим лежа – рекомендую посмотреть мой старый веселый видосик - https://www.youtube.com/watch?v=KIVM12jIn1Q.

Хорошего вам жима!

Источник: https://vk.com/wall-143335632_22351

Материалы и исследования:1) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/28170449;2) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/28713459.

Биоинформатик, д.б.н., к.ф.-м.н., профессор, член экспертного совета фонда "Эволюция" Михаил Сергеевич Гельфанд рассказывает о том, что такое биоинформатика, зачем она нужна и какие результаты может дать человечеству.
Благодарим за предоставленное помещение Библиотеку 118 (Москва, ул. Энергетическая, 4).

Интервьюер: Что такое биоинформатика?

Гельфанд М.С.: Биоинформатика – это раздел биологии, который состоит в том, что люди работают с данными, которые уже лежат в компьютере. То есть, они их не получают непосредственно экспериментально, а пользуются экспериментальными данными, которые кто-то сделал. Причём, обычно речь идёт о массовых экспериментальных данных: то есть, когда у нас этих данных много-много-много и без компьютера просто физически невозможно ничего разумного из них извлечь.

Традиционно есть несколько областей. Есть такая чисто алгоритмическая биоинформатика, когда, скажем, вы собираете полные геномы из фрагментов. Вот они из прибора выходят в виде отдельных фрагментов, а вас интересует полный геном. Вот есть большая наука: как из маленьких фрагментов, за разумное время, с учётом ошибок собрать полный геном. Такая типичная задачка. Она практически чисто алгоритмическая, там биологии как таковой нет, но надо знать особенности приборов, какие ошибки они делают.

Есть, наоборот, другой фронт – это такая классическая молекулярная биология, просто другими средствами. Когда вы сравниваете геномы и пытаетесь предсказать функции генов. Такая классическая биологическая задача. Во-первых, у вас есть последовательность ДНК – вообще, где там гены, то есть участки, которые кодируют белки? А после того, как вы их нашли, определили, следующая задача – а белок, который кодируется этим геном, что он делает? Задача немножко следующего уровня сложности: как регулируется работа этого гена? В каких условиях он включается, какие факторы транскрипции, то есть какие регуляторные белки в этом задействованы? Вот оказывается, что на довольно много таких классических молекулярно-биологических вопросов можно искать ответы, просто сравнивая последовательности. И это очень хорошо для молекулярных биологов, потому что это существенно облегчает их экспериментальную деятельность. Потому что, если у вас есть белок, который делает неизвестно что, в общем, довольно трудно понять, что именно он делает. Или ещё хуже, когда у вас есть какая-то функция, вы знаете, что клетка умеет это делать, и не знаете, какой белок за это отвечает. Тоже, в общем, сильно нетривиальная задача. А если у вас есть конкретное предсказание, которое вам биоинформатик принёс, вы его просто проверяете. И если это был хороший биоинформатик, то оказывается, что всё правильно, и – ура! – вот вы написали статью. Быстро и, не скажу, что легко, но, во всяком случае, существенно легче, чем при чисто классическом подходе.

И ещё в последнее время есть такая отдельная наука, которую называют «системная биология» или «-омиксы», есть много модных слов про это. Это анализ больших данных. Потому что классическая молекулярная биология была наука редукционистская. Вы, так сказать, изучали один ген, один белок, и в 70-80 годы была популярна критика молекулярной биологии вообще, исследовательской программы молекулярной биологии, которая говорила, что это чистый редукционизм: «Вы изучаете шестерёнки, считаете, сколько у них зубчиков, и никогда не поймёте, как работают часы». А вот теперь оказывается, что экспериментальные методы позволяют смотреть, как работают часы в целом, как эти шестерёнки крутятся и друг за друга цепляются.

Но в этих данных очень много ошибок. Классическая молекулярно-биологическая статья – это такая аккуратная работа с одним белком, с контролями. И серии экспериментов с этим белком будет посвящена одна статья в приличном журнале. А здесь все эти эксперименты делает робот, и там просто очень большой уровень шума. Во-первых, надо научиться работать с этим. Во-вторых, в принципе, в классической молекулярной биологии не было языка для описания того, как работает клетка в целом, как работают все гены. Скажем, в разных тканях, или в развитии эмбриона, или при раке, или как угодно ещё. Как ДНК упакована в клетке, тоже, в общем, только в последнее время становится понятно. Вот есть масса задач такого сорта – и это биоинформатика, такой хороший классический анализ больших данных.

Интервьюер: Что может биоинформатика принести миру, далёкому от науки?

Гельфанд М.С.: Как любая биология… А что биология может принести миру, далёкому от науки? Биоинформатика – часть биологии. Биоинформатика, во-первых, позволяет, как я сказал, классическую биологию делать проще и быстрее, а во-вторых, позволяет ставить какие-то биологические вопросы, которые раньше мы ставить просто в принципе не могли. Ну, и пытаться на них получать ответы. Если мы договоримся, что биология полезна, значит, и биоинформатика полезна.

Вообще, это не очень хорошая формулировка вопроса. Когда вы обсуждаете более или менее фундаментальную науку, не надо в ней искать немедленной пользы. Потому что иначе получается как в анекдоте про чукчу, который картошку посадил, а на следующий день выкопал, потому что очень кушать хотелось. Из того, что мы сейчас занимаемся биоинформатикой, ни завтра, ни даже на следующий год лекарства от рака не получится. А с другой стороны, жизненный опыт показывает, что наука в целом, как общественный институт, страшно полезна. Сэр Майкл Фарадей окупил затраты на фундаментальную науку на много сотен лет вперёд. Занимался ерундой. Электричество – кому оно было нужно? Был раздел физики безо всяких немедленных применений.

Никто не знает, на самом деле, что именно в классической фундаментальной науке, в биологии в частности, выстрелит. Мой любимый пример, из свежих: вот люди изучали просто последовательности бактерий и обнаружили в них такие повторы специального вида. И какие-то теории строили, зачем эти повторы нужны. Потом другие люди показали, что это такой бактериальный иммунитет, защита от бактериальных вирусов, бактериофагов. Это само по себе было безумно интересно, потому что существование адаптивного иммунитета у бактерий никто не предполагал. А теперь ферменты, которые участвуют в этом процессе, используют для редактирования геномов, и там перспектив довольно много и в генной инженерии, и даже в генной терапии, если осторожно про это говорить. И это случилось буквально за десять лет. Бабах и выстрелило. Последовательности изучали и раньше, на самом деле. А вот экспериментальная часть случилась у нас на глазах.

Ну да, чего-нибудь хорошее вырастет. Если бы я знал, чего, я бы занимался не биоинформатикой, а венчурными капиталовложениями.

Интервьюер: Десять лет для фундаментальной науки – это очень немного.

Гельфанд М.С.: Ну, CRISPR-Cas всё-таки геномы редактирует, но так, чтобы какие-то сорта появились – ещё пока нет. Но я думаю, что они уже вот-вот... Это быстро, я поэтому и привёл этот пример.

Интервьюер: Как вы считаете, заменит ли искусственный интеллект биоинформатиков в ближайшее время или вообще когда-нибудь, может быть, заменит?

Гельфанд М.С.: Про «когда-нибудь» я не отвечаю. Опять-таки, если бы я знал, что будет когда-нибудь, у меня была бы другая профессия. А в ближайшее время – нет, не заменит, потому что, всё-таки, ключевая вещь – это постановка задач. А этого искусственный интеллект не очень умеет. Да, сейчас есть очень красивая наука, очень свежая – это использование как раз методов искусственного интеллекта, а именно нейронных сетей глубокого обучения, в разных биологических задачах. Там действительно получаются очень красивые, ранние, но хорошие результаты, из них вылезает какая-то новая биология. Но всё-таки, это не принципиально новая биология. Это новые примеры того, что мы, в принципе, уже знали. Придумать такую нейронную сеть, чтобы она новую биологию вытащила – ну, я пока примеров не видел. Ну, и в любом случае, её надо будет сначала придумать. Это всё равно человеческий интеллект, а не искусственный. Когда мы построим нейронную сеть, которая будет строить другие нейронные сети, тогда можно будет ещё поговорить.

Интервьюер: Скажите, пожалуйста, что нужно делать, если хочешь стать биоинформатиком? Чему учиться, куда идти, особенно в России?

Гельфанд М.С.: Есть несколько хороших мест, где биоинформатиков готовят. Есть факультет биоинженерии и биоинформатики в Московском университете, есть магистерские программы в Питере, в Санкт-Петербургском университете, и, по-моему, в ИТМО, если я правильно помню. Есть магистерская программа в Сколтехе с большим биоинформатическим компонентом. Есть магистерская программа на факультете компьютерных наук в Высшей школе экономики, есть программа по информатике в Новосибирске. Это такие, которые заведомо сильные.

Есть несколько программ послабее, но люди оттуда приходят иногда очень хорошие. В Казани, где-то ещё, я не помню.

То есть, во-первых, можно просто учиться. Причём, если говорить про магистерские программы, то их много разных для людей с разным бэкграундом. Сколтеховская скорее для биологов, хотя туда физики и математики тоже приходят. А в Высшей школе экономики скорее для людей с бэкграундом в компьютерных науках, но, опять-таки, туда биологи тоже приходят.

Есть такой классический пример. Не классический, просто я его очень люблю. Одна из моих лучших учениц, которая сейчас в очень хорошей лаборатории в Германии, она вообще по образованию экономист. Бывает.

Если вы живёте в глухом селении и у вас нет денег, чтобы доехать до университета, но есть интернет. Во-первых, есть хорошие онлайн-курсы и есть такой сайт blastim.ru, на котором приведён список хороших курсов. И если вы такой страшный интроверт, что вы не можете ни с кем общаться (потому что полезно общаться, полезно, чтобы вам поставил задачу кто-то, кто немножко в теме), если у вас и это не получается, то возьмите, прочитайте некоторое количество статей в хороших журналах (что такое «хороший журнал», всё-таки, понятно), выберите какую-нибудь, которая вам понравится, попробуйте её просто повторить. Сначала на том же самом материале, потом на каком-нибудь другом. Во-первых, вы приобретёте вкус, вы научитесь техническим вещам. А, кроме того, на самом деле, если вы повторяете какое-то исследование, но на другом объекте, то это вполне самостоятельная и ценная вещь. Потому что никто не сказал, что рыбки устроены так же, как птички, а птички так же, как мышки. Вы можете сделать то же самое, получив, вообще говоря, другой результат.

Есть хорошие конференции, на которые можно приехать, послушать доклады, во-первых, и, во-вторых, просто там поговорить с людьми, посмотреть, что люди делают, и пообщаться, и тоже, может быть, прибиться к какой-нибудь группе.

Из личной жизни. Был студент из Киева, который на одной из таких даже не конференций, а школ ко мне подошёл, мы немножко поговорили, и потом я ему придумал задачку, мы её за пару лет сделали просто по скайпу, опубликовали статью. Сейчас он тоже, кстати, в Европе, тоже в хорошем месте. Такие случаи тоже бывают, но нужен некоторый драйв.

Надо знать базовую молекулярную биологию, иначе вы просто не будете понимать, о чём речь. Нужно немножко уметь программировать, необязательно очень хорошо, но какие-то скрипты надо уметь писать. И нужно знать какие-то основы статистики и теории вероятности, потому что иначе вы просто не сможете оценить, насколько хорошо то, что у вас получилось.

Интервьюер: Обработка результатов экспериментов? Базовые вещи, в общем.

Гельфанд М.С.: Ну да. Никаких чудес нет. Вся биоинформатика в каком-то смысле не наука. Это ремесло, это вы сидите и клацаете. За что я её люблю – она очень эластична по усилиям. Конечно, бывает, что везёт, бывает, что не везёт, как в любой науке. Но, в общем, в ней не бывает таких «озарений»: вот яблоко упало – бабах! – закон всемирного тяготения. Она очень эластична. С очень хорошей точностью – сколько просидели, столько и получили.

Интервьюер: А есть какие-то предпочтения по языкам программирования?

Гельфанд М.С.: У меня нет. Обычно скрипты на Python'е, статистика на R’е. Если что-то совсем глубокое, если вы хотите интерфейсы писать или программы с очень тяжёлыми вычислениями, где надо оптимизировать, то там какие-то специальные языки. Кроме того, в последнее время люди активно учат языки, связанные с нейронными сетями.

Интервьюер: Горячая такая тема. Хорошо, спасибо. Скажите, зачем изучать геномы древних людей и животных, если их уже нет? Не всё ли равно вообще, что там было? Любопытство?

Гельфанд М.С.: Во-первых, действительно интересно. Если мы говорим про древних людей, то зачем изучать историю? Тоже все померли. А оказывается, что изучение древних геномов очень сильно меняет наши представления, во-первых, о недавней истории, просто о миграциях, кто куда бегал. Наконец отождествили индоевропейцев, тех людей, которые говорили на праиндоевропейском языке, с конкретной археологической культурой через генетику. А это, в общем, некоторое вполне содержательное достижение. Вопрос, который пару веков людей занимал. Общие предки германцев, греков, людей, которые говорят на романских языках, индоиранцев, славян, прибалтов индоевропейских (не угро-финских), кельтов, армян, – вот они вообще кто были, эти люди? Ну а теперь известно. Это ямная культура степной зоны. Вроде бы показали.

Про неандертальцев, денисовцев, если дальше в древность уйти, тоже фантастически интересно, на самом деле, что несколько десятков тысяч лет назад по Евразии бродило несколько ветвей человечества, они встречались, романы заводили, у них детки были. Ну, просто интересно само по себе. Немножко изменяет наши представления о нашем месте в действительности. Почему денисовцев и неандертальцев не осталось, а мы остались? Но при этом у нас есть их гены, немножко.

Тоже очень хорошая область, очень интересная – история одомашнивания нынешних культурных растений и животных, откуда они взялись. Это как бы такая историческая часть, ну, и археологическая.

С другой стороны, я говорил, что биоинформатика – это ремесло, такое обслуживающее, как электронная микроскопия. На самом деле, это не совсем правда, потому что в биоинформатике есть содержательный теоретический, фундаментальный аспект – это молекулярная эволюция. Понимание тех современных, молекулярных механизмов развития, клеточной дифференцировки чего угодно, которые есть в современных живых существах. Как они возникли, как они развивались. Например, когда я учился в школе, была такая очень хорошая система мира. Были простые бактерии, потом простейшие – одноклеточные, но уже с ядром, потом появилась многоклеточность, потом появились низшие растения, какие-то грибы, водоросли, а на другой ветке животные. Оказалось, что всё неправда. Многоклеточность появлялась несколько раз. Многоклеточность у животных и многоклеточность у зелёных растений появились независимо. Грибы – это никакие не низшие растения, они, скорее, эволюционно ближе к нам. Если уж вы хотите называть их кем-то низшим, то называйте низшими животными. Полностью поменялось наше представление о систематике. И таких историй довольно много.

Но опять-таки, это фундаментальная наука. Ну, может быть, появятся какие-то диетические запреты. Если считать, что грибы ближе к животным, а не к растениям, может быть, вегетарианцам не надо есть грибов...

С другой стороны, есть известное высказывание, самая затасканная цитата из Феодосия Добжанского, великого генетика российского происхождения, жившего в Штатах, что «Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции». На самом деле, очень правильно и опять-таки, то, что мы видим в повседневной практике. Потому что, когда я говорю, что эти методы предсказания функций белков или регуляции работы генов – они на самом деле основаны на эволюционных соображениях. Просто сами техники. Мы к этому настолько привыкли, что люди, с этим работающие, этого не замечают, это просто самоочевидно. Но если начать кому-то подробно рассказывать, как ты это делаешь, там немедленно возникают достаточно глубокие эволюционные соображения. Это полезно понимать.

Интервьюер: Про митохондриальную Еву, может, мы не будем? Там какой-то дурацкий вопрос.

Гельфанд М.С.: Ну, давайте отвечу. Это вопрос про митохондриальную Еву и Y-хромосомного Адама…

Интервьюер: Жили ли они в одно время? Может быть, они знали друг друга?

Гельфанд М.С.: Нет, не жили и не знали. Вообще, с митохондриальной Евой – это очень несчастный выбор метафоры. Митохондрии – это такие органеллы внутри наших клеток. Они, кстати, по происхождению бактерии, которые когда-то в нашего одноклеточного предка заселились, и с тех пор очень сильно изменились, естественно. Они стали органеллами. Замечательно то, что у них свой собственный геном, и он наследуется строго по материнской линии. Что удобно, потому что вы можете прослеживать строго материнскую генеалогию. Митохондрии есть у всех, естественно. Это очень важная органелла, такая энергоподстанция. Там как раз со школьных времён ничего особенно не изменилось. Как учили в школе, что митохондрии делают АТФ, в общем, так и есть.

Если посмотреть всех людей, живущих сейчас, если пройти строго по материнской линии, в какой-то момент обнаружится общая прапрапрапрапрабабушка. И вот её обозвали митохондриальной Евой. Почему это плохая метафора? Во-первых, потому что она не была первой женщиной современного человека. До неё были какие-то другие женщины, а потом – бабах! – и вот она теперь Ева. Во-вторых, она была совершенно не единственной женщиной, которая в это время жила. И на самом деле, понять это довольно просто на следующей метафоре. Вот представьте себе: сейчас уже нет, но раньше было довольно много деревень, особенно где-нибудь в Белоруссии, где у всех была одна и та же фамилия. Как такое могло возникнуть? Первая гипотеза понятная, что был первый носитель этой фамилии, который собственно основал деревню. Не очень вероятно, на самом деле, потому что был бы страшный интербридинг, очень близкородственные браки, не проканало бы. Второе объяснение такое: в восточнославянской традиции фамилия наследуется от отца, это мы знаем. Представим себе, что пришло несколько семей, поселилось и образовалось начало этой деревни. У какой-то из семей не было сыновей. Фамилия пропала, на одну фамилию стало меньше. Прошло ещё много лет, у носителей какой-то другой фамилии тоже ни в одной из семей не оказалось сыновей. Дочери были, у кого-то вообще детей не было, и сыновей, в общем, не было. Ещё одна фамилия пропала. Этот процесс довольно легко описывается математическими формулами, это называется теория коалесценции. Можно посчитать, через какое время при заданном количестве фамилий в самом начале и при постоянном размере популяции, фамилия останется только одна. Просто за счёт этих случайных колебаний. Теперь, что мы наблюдаем? Мы наблюдаем, что все люди имеют одну и ту же фамилию. «О! – думаем мы, – вот это фамилия основателя деревни». Ничего подобного. Вот с митохондриальной Евой случилась ровно та же самая история.

Теперь Адам. То же самое, только с Y-хромосомами. Y-хромосомы передаются строго по мужской линии, у тётенек их нет, ну и Бог с ними; но, тем не менее, мужскую генеалогию мы тоже можем проследить. Та же самая история – митохондрии коалесцируют к Еве, Y-хромосомы коалесцируют к Адаму, никто не сказал, что они должны были жить в одно и то же время. Более того, скорее всего, не жили. Y-хромосомный Адам, если я правильно помню, заметно моложе митохондриальной Евы, и это тоже можно математически показать. Потому что у женщин распределение количества потомков примерно равномерное. От нуля до десяти, больше уже вряд ли, в среднем – какой-то пик разумный в середине. У мужчин распределение количества потомков очень широкое. Может быть очень много. Поскольку, опять-таки, размер популяции постоянен, то если у какого-то сверхмужика очень много потомков, это означает, что у большого количества мужиков, наоборот, потомков существенно меньше среднего. А дальше математически можно показать, что в этой ситуации общий предок всех мужчин по мужской линии жил позже, чем общая «праматерь» всех вообще по женской линии. Всё, это теорема. Поэтому, скорее всего, они не встречались.

Ну и если кто-то любит романы, то истории про неандертальцев, кроманьонцев и денисовцев гораздо более животрепещущие. Дети от смешанных браков неандертальцев и кроманьонцев могли жить с кроманьонцами, и из-за этого у нас в геноме есть неандертальские варианты генов. А, скажем, у алтайского неандертальца, наоборот, в геноме есть кроманьонские варианты генов, и это означает, что эти дети могли жить и с неандертальцами тоже. Тут можно любую «Санта-Барбару» рисовать.

Интервьюер: LUCA – Last Universal Common Ancestor – это первый организм на Земле?

Гельфанд М.С.: Нет. Опять та же самая история. LUCA – это то, до чего мы можем дотянуться. Это то, что мы видим, сравнивая существующие геномы. Ясно, что у него тоже были какие-то предки. Просто мы их не видим, потому что от них не осталось никакого разнообразия. В лингвистике есть такая известная вещь, что вы, скажем, можете реконструировать довольно хорошо индоевропейский язык, потому что есть много современных носителей разных индоевропейских языков. Вы их сопоставляете и видите, как был устроен предок. Или даже ещё глубже залезают. А есть какие-то изолированные языки типа баскского, у которых никаких похожих языков нет, и что с ним делать непонятно. Он такой один торчит, и как там выглядел прабаскский язык две тысячи лет назад, никто не знает, и понять невозможно.

Так же и здесь. LUCA – это последний общий предок ныне живущих живых существ. Мы можем про него что-то сказать, мы знаем, какие гены у него были, потому что эти гены унаследовали его потомки. Но, во-первых, он был, очевидно, уже не первый, потому что он был довольно сложный. А во-вторых, рядом с ним мог жить кто-то, кто просто не оставил потомков. Но вообще есть такое упражнение – представить себе, как LUCA был устроен, люди этим занимаются. Ясно, что у него была мембрана. Ясно, что у него были рибосомы. Соответственно, у него наследственность была в ДНК, а такая «оперативная память» – в РНК. А до этого был большой чудесный РНК-овый мир, про который мы почти ничего не знаем, кроме того, что он, скорее всего, должен был быть.

Интервьюер: Ну тогда следующий вопрос про то, знаем ли мы какие-то подробности о LUCA, про то, когда он жил, как выглядел, какой геном, какой метаболизм?..

Гельфанд М.С.: Он был одноклеточный, у него были рибосомы. Как метаболизм был устроен, честно говоря, не знаю. Просто это не совсем моя область, я подробно этих работ не знаю, но что-то про него можно сказать.

Интервьюер: Не совсем всё-таки скрытый гражданин, что-то можно про него сказать.

Гельфанд М.С.: Ну опять-таки, если у всех ныне живущих существ есть рибосомы, то, наверное, у их предка тоже были рибосомы. Генетический код у всех примерно одинаковый. Наверное, такой же он был у общего предка.

Интервьюер: Хорошо. Скажите, почему у разных видов разное число хромосом? Есть ли какое-то «хорошее» число хромосом? Какое идеально?

Гельфанд М.С.: Нет. Вообще хромосомные перестройки – это довольно частая вещь, в этом ничего удивительного нет. У человека и шимпанзе разное число хромосом, хотя мы ближайшие родственники. Более того, есть виды каких-то грызунов, у которых даже у представителей одного вида может быть разное число хромосом. И они нормально спариваются, у них потомство бегает. Ничего удивительного в числе хромосом нет, это немножко второстепенная вещь.

Интервьюер: А почему всё-таки их разное количество, даже внутри вида?

Гельфанд М.С.: Рвутся хромосомы, сливаются. Реконструировать историю этих хромосомных перестроек, как хромосомы обмениваются фрагментами, или сливаются, или разрываются, и понять, как был устроен хромосомный набор, скажем, у предковых млекопитающих – вот этим люди занимаются. Ну как-то был устроен. Это немножко техническая вещь, на самом деле.

Интервьюер: Скажите, пожалуйста, насколько точны генетические анализы на этническую принадлежность, и какие факторы они учитывают? Вообще, они показывают хоть что-то?

Гельфанд М.С.: Это вопрос не ко мне, на самом деле, а к популяционным генетикам. Вопрос о том, с каким уровнем точности эти анализы даются. Вот что точно можно сделать (я видел хорошую статью, где было прямо показано, довольно убедительно), – это можно про современного европейца сказать, не было ли среди его бабушек и дедушек евреев-ашкеназов. С большой, хорошей точностью. Надо радоваться, что этого не умели делать на мехмате в 70-е годы или в Третьем рейхе.

То есть, какие-то вещи вполне точны. А то, что сейчас во всех этих генетических компаниях выдают с точностью до процента или с точностью до деревни, из которой происходят предки, – скорее всего, ерунда и проверить это, на самом деле, очень легко. Надо просто взять свой геном, послать в несколько компаний и сравнить результаты. Собственно, люди это делали, и получалось по-разному.

Интервьюер: То есть, спорная точность. Больше маркетинга здесь, видимо.

Гельфанд М.С.: В медицину им запретили лазать, они теперь через это лазают.

Интервьюер: Почти как сканирование, определение талантов по отпечаткам пальцев.

Гельфанд М.С.: Определение талантов по отпечаткам пальцев – это просто ерунда. Определение талантов по геномам, чем тоже занимаются, – в очень значительной степени ерунда. Там, можно сказать в некотором приближении, будет человек скорее стайером или скорее спринтером. Есть варианты генов, которые предрасполагают к одному или к другому. Но должен ли он быть бегуном, или пловцом, или велосипедистом марафонским… Скорее всего, это всё-таки лажа.

Интервьюер: Выходит, всё придётся решать самим, никаких подсказок…

Спасибо большое, Михаил Сергеевич, это было очень интересно.

Не хочется сильно разглагольствовать о разновидностях поясов, кратенько выскажу свое мнение по поводу его использования.

Как пояс работает? Делаем, к примеру, тяжелый присед, затягиваемся поясом, и… чувствуем необычайный прилив сил, который позволяет нам несколько увеличить используемый вес снаряда.

Использование пояса повышает внутрибрюшное давление, что позволяет существенно увеличить поддержку разгибателей позвоночника, то есть стабилизирует туловище [1]. Другое исследование показало, что пояс уменьшал компрессию позвоночника примерно на 10%, но только при вдохе перед подъемом [2]. Именно вдох позволял увеличить внутрибрюшное давление, и еще более увеличивал его при использовании пояса.

Кстати говоря, это подтверждает мои слова о необходимости стабилизации позвоночника при приседе именно за счет вдоха. На одном из своих видео я рассказывал, что не стоит опускаться вниз на вдохе, как делают многие, а сначала нужно сделать вдох, зафиксировать позвоночник, уже потом опускаться вниз [3].

Еще одно старенькое исследование говорит о том, что при нагрузке в тяжелой атлетике происходит некая «спинальная усадка», то есть определенная потеря роста, за счет уменьшения высоты межпозвонковых дисков [4]. Тренировка без ремня приводила к потерям роста в 3,59 мм, а с поясом к 2,87 мм. Участники говорили о том, что с поясом они чувствуют меньше дискомфорта при нагрузках. Исследователи заключили, что пояс действительно может принести пользу, помогая в стабилизации туловища.

Кстати, не стоит переживать про уменьшение роста, думается, это временный эффект.

Есть еще одно старенькое исследование, где грузчиков в авиакомпании заставили надеть тяжелоатлетические пояса, дабы посмотреть повлияет ли это на снижение риска травматизма при постоянных переносах различных грузов [5]. Короче говоря, они должны были весь день работать в поясе. Нужно отметить, что исследование длилось 8 месяцев. Так вот, 58% участников не смогли доносить пояс до конца эксперимента, жалуясь на различные неудобства, типа что-то натирает, зажимает, давит на ребра и прочее.

Тем не менее, результаты показали, что ношение пояса никак не снижало риски травматизма. Более того, если люди переставали носить пояс, продолжая работать уже без него, то риск получения травмы увеличивался. Пусть разница незначительная, но всё же. Можно предположить, что пояс все-таки «выключал» из работы, необходимые для стабилизации туловища, мышцы, они ослабевали, и когда люди выполняли нагрузку уже без поддержки пояса, со слабыми мышцами, то риск получения травмы увеличивался.

Безусловно, вряд ли вы будете использовать ремень на протяжении 8 месяцев, но я должен был обозначить все моменты.

Хотя есть более свежее исследование, которое тоже говорит о том, что пояс ограничивает движение, как минимум, поперечной мышцы живота и внутренних косых мышц живота, что снижает их активность [6].

Выводы:

- пояс действительно может помочь стабилизировать ваше туловище, при выполнении тяжелых упражнений, за счет повышения внутрибрюшного давления;

- при этом пояс может снижать активность некоторых мышц, которые впоследствии могут недополучать нагрузку, но, учитывая тот факт, что обычно люди не используют пояс на постоянной основе, не думаю, что у вас там что-то атрофируется;

- несмотря на некоторую дополнительную стабилизацию позвоночника, пояс может лишь создать иллюзию безопасности, ибо никаких убедительных данных о снижении риска травматизма нет. То есть пояс действительно может помочь поднять вам бОльший вес, увеличить стабилизацию, человек поверит в себя, почувствует себя бессмертным, и это может привести к тому, что и пояс не спасет… Короче говоря, «на пояс надейся, а сам не плошай!».

В общем, использовать пояс или нет – решать только вам.

Лично я использую пояс только при приседе с весом примерно до 5 повторений. Становую тягу не делаю, при других упражнениях не использую, за весами не гонюсь, чувствую себя прекрасно, чего и вам желаю!

Всем добра и стабилизации позвоночника!

Источник: https://vk.com/wall-143335632_22129

Материалы и исследования:

1) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/10619094;

2) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/17047531;

3) https://www.youtube.com/watch?v=ULrUf5MYt9g;

4) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/1810615; 

5) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15676878;

6) https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/27093137.

Астроном, кандидат физико-математических наук Сурдин Владимир Георгиевич о любви к профессии, о том, как заинтересовался астрономией и как понял, что на правильном пути.

Интервьюер: - Владимир Георгиевич, расскажите, пожалуйста, как вы увлеклись астрономией?
Сурдин В.Г.: - Некоторое время назад я ехал по Сибири с одним очень известным российским астрономом, академиком, и он мне задал тот же вопрос. Я говорю: «Ой, у меня был довольно оригинальный путь в науку. Я сначала увлекся Жюлем Верном, фантастикой. Потом долго не мог оторваться от фантастики^ Беляева, Стругацких, Жюля Верна, Конан Дойля – всё перечитал, и где-то классе в шестом это привело меня к любви к математике, биологии, химии и, в конце концов, к любви к физике. Я в нее влюбился и стал заниматься: на олимпиадах, решал задачи, делал опыты физические… Всё началось с Жюля Верна. А потом мы переехали в город Волгоград, там оказался замечательный планетарий, в котором был кружок астрономический, и моя физика сконцентрировалась вся на астрофизике, на астрономии, и, в конце концов, вылилось в профессию».
Он меня слушал, слушал и говорит: «Так… Ничего добавить не могу – мой путь был точно таким же: от Жюля Верна к фантастике, потом к физике».
Я говорю: «От какого именно Жюля Верна?».
Он говорит: «Двадцать тысяч лье под водой».

И у меня! Вот, абсолютно! И я думаю, что у большинства коллег был примерно такой же путь в науку: от детского увлечения фантастикой к физике. И большинство потом так и стало физиками, а некоторых повело в сторону звезд.
Совершенно случайные причины в этом становятся виноваты. Ну, например: моя тетушка, приехавшая к нам на несколько дней погостить, была большим театралом. И у нее был театральный бинокль. И она, узнав, что я интересуюсь звездами в том числе, отдала мне свой театральный бинокль. И я уже полгода потом с этим биноклем сидел на крыше и наблюдал небо, ну и потом сам себе сделал телескоп, потом купил телескоп и, в общем, шаг за шагом… Не будь этого театрального бинокля, может быть и астрономия прошла бы фоном, и не увлекла бы меня до такой степени, как получилось. Так что, совершенно случайные причины, думаю, в жизни любого человека, ведут к карьере, к профессии, к каким-то направлениям эволюции жизни. Вот, случайности… Но в тоже время, закономерно общее движение: от фантастики, от романтики – к серьезной работе. Вот я не верю, что человека можно сразу увлечь формулами и какими-то серьезными опытами. Он должен просто наслаждение получить от чего-то, а от наслаждения уже перейти к нормальной трудовой деятельности в этой области. Так было у меня и у большинства моих коллег, я знаю по разговорам. Это нормальный путь.

Читайте хорошие книжки, и они вас приведут туда, откуда вы уже не сможете уйти.

Интервьюер: - Интересно еще: родители ваши способствовали увлечению астрономией?

Сурдин В.Г.: - Ну, я думаю, любые родители поддерживают своих детей в увлечениях. Хотя бывает и наоборот. Бывает, что и навязывают какие-то карьерные направления. С трех лет – коньки или балет, скрипочка – хочешь-не хочешь, а становишься Паганини. Но как раз были… Мой папа. Мама меньше на меня повлияла, она очень много работала. Ну, в те годы родители много работали все, и неделя была шестидневная… А папа был сибаритом, и считал, что в жизни нужно от всего получать удовольствие и заниматься тем, что приносит тебе радость. Сам он этим занимался – был радиолюбителем – и просто поддерживал меня в том, что в данный момент приносило мне радость. Тебе нравится детекторный приемник паять – паяй, я тебе помогу. Сделать модель самолета? Да! Сделать химический опыт с каким-то взрывом? Достанем химикаты – делай! Будешь химиком, не будешь химиком – жизнь покажет. Вот в данный момент тебе что-то интересно – я тебя поддержу. Тебе линзочка нужна для телескопа? Найдем! Купим. Или, там, как раньше… В Советском союзе было мало что можно купить, нужно было всё достать. Найти знакомых каких-то и достать. Достанем!
И оказалось, что вот так, поддерживая меня, он в конце концов довел этот процесс до результата, до профессии. До профессии астронома. Хорошо это или плохо? Ну, она мне до сих пор радость приносит, значит, он был прав. Значит, надо идти по пути, куда ведет тебя наслаждение жизнью.

Интервьюер: - А как вы поняли, что астрономия будет вашей профессией?

Сурдин В.Г.: - Мне это нравилось. Я просто занимался тем, что мне нравилось. Правда был один эпизод, когда я понял, что, наверное, гожусь в профессионалы. Потому что многие же увлекаются астрономией – книжки читают, по телевизору, в Ютубе смотрят. Это увлечение – любительская астрономия. Но не думают, что это профессия. Это редкая профессия, мало астрономов. Но был один эпизод, который как-то мне подсказал, что «Может быть, тебе это как профессия пригодится?».
История была такая: в конце 60-х, когда я уже учился в восьмом классе, по телевидению, в первый и последний раз в истории, провели Всесоюзную, по Советскому союзу, олимпиаду по астрономии. Тогда у нас единственный канал вот такой массовой информации был – это телевидение. Прочитали задачи и просили решать их и присылать письма с решениями в Москву. А я жил тогда в Волгограде и в астрономическом кружке занимался, нас там несколько человек было. Мы эти задачки все прорешали, написали общее коллективное письмо и отправили в Москву. Одна задачка мне показалась чрезвычайно легкой, просто наивной какой-то. Мы ее – бах! – сразу решили, даже как-то удивились, что она такая легкая? А я потом пошел домой с занятий кружка и думаю: «Ну не может быть, чтоб в Москве вот такие профессиональные, настоящие ученые подкинули нам вот такую легкую задачку…».

А задачка была такая: «Из какой точки Земли надо выйти, чтобы, пройдя 100 км на юг, 100 на восток и 100 на север, вернуться в исходную точку?». Ну, очевидно сразу из какой точки – с Северного полюса! Мы это и послали. Мне показалось, что это слишком просто, я шел домой и думал: «Наверное, там какая-то хитрость, как-то провели они нас в чем-то… Наверное, есть какие-то еще места на Земле…» Думал, думал, и понял, что есть. Нашел другие решения, причем не одно, а бесконечно много других решений. Бесконечно много точек на Земле, которые соответствуют этому условию задачи.
А кружок редко собирался, поэтому я написал свое письмо отдельное с решением этой задачи и послал тоже в Москву. Мне оттуда ответ приходит: «А вы знаете, молодой человек, мы ведь сами не догадывались, что есть такие решения! Мы-то думали, что только Северный полюс». И вот тут во мне что-то такое произошло. Я подумал: «Так… Значит, я в чем-то вышел на уровень тех, кто придумывает задачи, а не только решает их? И даже, может быть, чуть лучше соображает в этой области, чем те, кто их придумал, потому что они не смогли, а я смог найти новые решения».
И вот может быть это как-то укрепило меня в мысли, что я гожусь на что-то в этой области. Любопытно, как через полвека я в этой истории поменялся ролями, скажем так.
Прошлым летом я поехал по приглашению в летнюю математическую школу под Красноярском. Там очень мощная школа, много лет уже собирается. И я там ребятам читал курс астрономии, мы решали задачи, и я им предложил задачу похожую, но, как мне казалось, немножко посложнее: «Из какой точки земли надо выйти, чтобы, пройдя 100 км на юг, 100 км на восток, 100 км на север и 100 на запад, вернуться в исходную точку?» Ну, она довольно тривиальная, сразу все почти поняли, из какой точки надо выйти. И я это решение знал, и я его опубликовал в своем задачнике. Наутро подходит ко мне один молодой мальчик, десятиклассник, с десятого в одиннадцатый перешедший, и говорит: «А вы знаете, Владимир Георгиевич, а ведь есть и другие решения».
«Не может быть!» - говорю я.
«Да, есть».
И показал их мне. Вот тут я понял, что мой прогресс уже в каком-то смысле закончился, а молодой человек вышел в ту роль, которую когда-то играл я.
С одном стороны, это было немножко обидно, а с другой – понятно, что только так и может быть смена поколений. Я обрадовался, послал ему потом новый задачник. И я думал, что его это тоже в чем-то укрепило. Вряд ли он будет астрономом, он на математику нацелен, но его это должно было укрепить в мысли, что он уже вышел на новый уровень. На уровень тех, кто предлагает задачи, а не только тех, кто их решает. Это здорово, это, может быть, поможет ему в карьере не отступить от того направления, куда он себе уже приблизительно наметил, в какую-то науку. Наверное, в математику пойдет.
Вот такая история.

Интервьюер: - Есть ли какие-то учителя, преподаватели, которые на вас повлияли? Кто это и почему?

Сурдин В.Г.: - Вот сейчас мы сидим в этом холле ГАИШ [Государственный астрономический институт им. П.К. Штернберга — прим. ред.], и здесь на стене висят две мемориальных доски, двух профессоров МГУ, с которыми у меня многое связано. Это Соломон Борисович Пикельнер и Иосиф Самуилович Шкловский. Оба они приняли участие в моей карьере: у Пикельнера я диплом защищал, у Иосифа Самуиловича Шкловского – кандидатскую диссертацию. Оба они были совершенно разные, но увлеченные до такой степени своей профессией, что многое на интуиции делали. Они так много работали в этой области, что многие результаты без расчета видели, сразу видели. Как бросание мяча в корзину баскетбольную: тысячу раз бросишь, на тысяча первый – рука сама это сделает, не задумываясь. И у них я как раз научился тому, что надо полагаться на интуицию, на внутреннее чувство. Не тупо считать, а ждать, когда мозг сам за тебя сделает эту работу и подскажет тебе результат. И очень часто это срабатывает. Интуиция, в конце концов, это результат опыта. Работаешь, работаешь – и появляется интуиция в этой области. У них я этому научился, и рад этому.

И.С. Шкловский

Их уже нет, да и мы уже старики, но я стараюсь в последние годы много делать для того, чтобы студенты мои наработали эту интуицию. А это только на решении задач! Учебник читать… запомнить что-то можно, а овладеть этим ремеслом - нельзя. Решая задачи, ты овладеваешь ремеслом. Вот я делаю один за другим задачники, и мне кажется, что они приносят пользу тем, кто хочет в профессию войти и овладеть ею как ремеслом, чтоб уметь это делать не то чтоб не задумываясь, а легко. Легко, как столяр, баскетболист, любой спортсмен, натренировав свое тело. Вот студент, будущий профессиональный ученый, может натренировать мозги, решая задачи. Я надеюсь, что мои задачники в этом помогают.
Интервьюер: - Настоящий ученый – это кто? Он какими качествами должен обладать?

Сурдин В.Г.: - Не знаю… Все ученые разные. Трудно сказать. Но, во всяком случае – любить то, что делаешь… Я даже не знаю, как это сформулировать. Любой человек, наверное, любит свою профессию, если не бросает ее, не только ученый. А что конкретно ученых отличает от других профессионалов? (пожимает плечами).

Интервьюер: - А популяризатор?

Сурдин В.Г.: - Я очень не люблю слово «популяризатор». Оно вообще такое даже труднопроизносимое. Я несколько раз получал письма от своих читателей: «Вы – известный ПО-ПУ-ЛИ-ЗА-ТОР науки».
Вот «просветитель» мне больше нравится слово, но и оно тоже не совсем подходит. Любой человек, овладевший профессией, так или иначе пытается свое окружение сделать сопереживателями, любителями того ремесла, которым ты занимаешься. В пустоте жить очень не комфортно. Если ты чем-то занимаешься, тебе хочется кому-то рассказать, с кем-то поговорить, обсудить это дело, от других людей услышать что-то интересное, может, подсказки какие-то куда двигаться дальше. И мы как грибок, как вирус заражаем вокруг себя пространство тем, что нас интересует. Одни это делают более активно, другие менее. Всегда это за счет чего-то. Либо ты движешься в карьере ученого, не обращая внимания на тех, кто рядом. Либо стараешься комфортную среду создать вокруг себя, но тогда карьера научная, конечно, тормозится. У меня она сильно затормозилась, я сейчас уже почти не продвигаюсь в научных результатах, а стараюсь – ну, уже и возраст не тот – стараюсь делать то, что у меня лучше получается, чем, может быть, у многих других. Это тоже удовольствие – делать то, что у тебя получается. Ну вот, популяризатор – это просто человек, работающий для своего удовольствия, в конце концов. Со мной часто спорят, говорят: «Мы работаем для других!» Да нет, мы всегда делаем для себя что-то. И если это хорошо получается, это тебе приносит удовольствие…
Вот написать книгу... Что значит написать книгу? Это значит углубиться в этот предмет, лучше его узнать, лучше сложить те кусочки мозаики, которые у тебя в голове так рассыпаны. Ты же их не выложить в таком виде на страницы, надо красиво, логично оформить, глядишь – и сам лучше что-то поймешь. Это способ еще и для себя уяснить свой предмет. То есть, это делается для себя. Так что, просветительство – это часто работа на себя, на свой комфорт На создание комфортной обстановки жизни вокруг себя. Но это еще, оказывается, ещё и полезно для других. Ну и хорошо!

Интервьюер: - А какие у вас сейчас планы в просветительстве? Или в преподавании?

Сурдин В.Г.: - А никаких планов. Планы рождаются из потребностей. Вот сегодня потребность в преподавателях астрономии очень резко возросла. В прошлом году астрономия вернулась в школу как обязательный предмет для всех. Для нас это был просто гром с ясного неба, потому что мы много лет этого добивались – и вдруг оно произошло! И оно произошло так неожиданно, что, можно сказать, не очень удачно. Учебников новых нет. Учителя школьные в астрономии почти ноль: они забыли всё, что знали, а многие и ничего не знали никогда. И вот сейчас у нас большая проблема: новые учебники, новые задачники. И мы много ездим по стране – я и мои коллеги. Вот в этом году, в течение года, я был на Сахалине, на Камчатке, по всей Сибири… В общем, даже трудно сказать, где я не был! И коллеги мои примерно так же. Мы стараемся вот эту самую народную, школьную астрономию вывести на нормальный уровень, чтобы она в школе хорошо работала, преподавалась, детей заинтересовывала. Буквально вчера я почти целые сутки провел с учителями, со всей России съехавшимися, мы работали. Новый учебник школьный написали. Вот это планы на ближайшие годы. Я думаю, что года за два-три, не раньше, мы выведем астрономию на уровень хорошего школьного предмета, снабженного учебниками,
грамотными учителями, пособиями какими-то, роликами, планетариями небольшими – сейчас есть такая возможность по школам сделать небольшие планетарии, надувные, временные. Это большая работа, но ее надо делать. Не так много людей, готовых это делать. Мы – готовы. В Российской академии наук буквально несколько недель назад новую комиссию организовали – Комиссию по популяризации науки. И мы в ее рамках тоже пытаемся что-то сделать. Я там работаю, и другие мои коллеги. Посмотрим, чем дело кончится.

Интервьюер: - Какую из ваших книг вы считаете особенно удачной?

Сурдин В.Г.: - (вздыхает) Сам вопрос неудачный!

Интервьюер: - Почему?

Сурдин В.Г.: - Ну, потому что у любого, кто написал не одну книгу, а больше одной, уже есть возможность сравнивать их и думать: «Вот для этой цели одна удачная, для другой – другая». По эффекту, оказанному на тех, для кого эта книга предполагалась, конечно, самая удачная книга была издана в 1995 году под названием «Астрономические олимпиады».Это сборник задач, за почти полвека накопившихся в нашей Московской Астрономической Олимпиаде. Она тогда была на земном шаре единственной, сейчас она расплодилась на международный уровень. Я их собрал, решения сделал. Она в желтой обложке была издана, и сегодня ее называют «Желтый Сурдин». Вот такое прозвище приклеилось к ней, потому что тираж был хороший – десять тысяч. И уже много лет ко мне приходят на первый курс астрономического отделения МГУ ребята, которых эта книжка заразила. Оказалось, что задачи – это та зараза, которая выводит тебя на уровень желания сделать это профессией. В этом смысле, так сказать, по эффекту оказанному, она, конечно, самая удачная. После этого много было написано книжек, они премии даже зарабатывали, например, премия «Просветитель» была за книжку «Разведка далеких планет». Это приятно, но, наверное, такого эффекта они не оказали, потому что тиражи сейчас маленькие. В наше время тираж две тысячи считается нормальным, три тысячи экземпляров – очень хорошим, а в советское время у меня были тиражи в сто тысяч, например, каких-то брошюрок. Может быть, они главнее даже оказались по эффекту.

Это сборник задач, за почти полвека накопившихся в нашей Московской Астрономической Олимпиаде. Она тогда была на земном шаре единственной, сейчас она расплодилась на международный уровень. Я их собрал, решения сделал. Она в желтой обложке была издана, и сегодня ее называют «Желтый Сурдин». Вот такое прозвище приклеилось к ней, потому что тираж был хороший – десять тысяч. И уже много лет ко мне приходят на первый курс астрономического отделения МГУ ребята, которых эта книжка заразила. Оказалось, что задачи – это та зараза, которая выводит тебя на уровень желания сделать это профессией. В этом смысле, так сказать, по эффекту оказанному, она, конечно, самая удачная. После этого много было написано книжек, они премии даже зарабатывали, например, премия «Просветитель» была за книжку «Разведка далеких планет». Это приятно, но, наверное, такого эффекта они не оказали, потому что тиражи сейчас маленькие. В наше время тираж две тысячи считается нормальным, три тысячи экземпляров – очень хорошим, а в советское время у меня были тиражи в сто тысяч, например, каких-то брошюрок. Может быть, они главнее даже оказались по эффекту.

Но я надеюсь, что все-таки книга, вышедшая даже небольшим тиражом, если она удачная, она быстро пиратским образом копируется, выкладывается в сеть. Я очень прошу тех, кто это делает, все-таки не так сильно торопиться хотя бы с пиратством книжным. Имейте в виду, что если я как автор еще могу это пережить – я, в конце концов, преподаю в МГУ, мне зарплату платят, я с голоду не умру – то те издатели, которые делают книжки, они этого не переживут. Они вкладывают в это финансы, свой труд. Свой единственный заработок они черпают от продажи книг И если вы пиратским образом выкладываете хорошую книгу в сеть, то ее перестают покупать, и хорошее издательство тонет, перестает функционировать. И остаются только издательства бульварной литературы, которые зарабатывают на плохих книжках. Не надо сразу хорошие книги выкладывать в сеть, дайте возможность издателю продать их. Их не так много – их всегда две-три тысячи экземпляров, не больше. Но он тогда сможет следующие книги вам хорошие воспроизвести. А так вы рубите сук, на котором сидите. Несколько таких пиратских авантюр – и хорошие издатели лопаются. Они уходят в другие бизнесы, им уже нет возможности продолжать хорошие книжки делать. Это большая моя просьба ко всем, кто слушает сейчас это интервью: не торопитесь с пиратством! Это вообще плохо, а быстро копировать книжки и выкладывать – это просто опасно, это вас же завтра лишит хороших книг.

Интервьюер: - Вот мы с вами начали с фантастики, с фантастических книг. Часто бывает, что какие-то идеи, там описанные, становятся реальностью. Как вы думаете, что может стать реальностью из того, что еще не стало, и о чем бы мечтали именно вы?

Сурдин В.Г.: - Часто мы даже не мечтали о том, что сейчас стало реальностью. Вот я часто вспоминаю своего отца. Он был радиолюбителем, и когда я был школьником, он паял приемники на триодах. И он говорил: «А знаешь, вот когда-нибудь, в далеком будущем, наверное, будет телефон без проводов, и ты всегда сможешь даже из леса позвонить куда захочешь. Такая рация миниатюрная, чтобы связаться с кем-то».
Я говорю: «Папа, наверное, никогда этого не будет...».
«Нет!» - говорит, - «Когда-нибудь это будет».
Я бы сейчас с удовольствием показал бы ему мой сотовый телефон – который и компьютер, и фотоаппарат, и записная книжка, и телефон, и телевизор, кино, и всё, что угодно, в этой маленькой штучке. И мы об этом даже не мечтали! Я сейчас понимаю, что не могу в своих
мечтах представить что-то, что появится через двадцать-двадцать пять лет и станет необходимым для всех.

Не буду сильно вдаваться в анатомическое строение мышц голени. Думаю, все знают что из себя представляют икроножные мышцы. Это такие шарики сзади. Нет, не геморройные шишки, чуть ниже.

Так вот, икры – очень занимательные мышцы. Есть люди, которые вообще их не тренируют, но обладают весьма внушительным объемом голени. А есть люди, которые убиваются в зале, но никак не могут накачать свои спички. Генетика она такая. У одних здоровый… у других не очень.

Как правило, мышцы голени, в основном, состоят из окислительных мышечных волокон, то есть они достаточно выносливые. Это и понятно, мы ежедневно перемещаем своё тело от компьютера до туалета. Короче говоря, икры достаточно сложно «закислить», то есть создать им необходимый для роста стресс.

Не могу сказать, что у меня сильно здоровые икры, но и не могу сказать, что я озабочен их накачкой. Но, как это всегда и бывает, дрищ научит вас качаться!

Как вы уже поняли, стандартной схемой по 8-12 повторений с большим весом, икрушки не накачать. Хотя частенько можно наблюдать в зале людей, которые навешают в специальном «икроножном» тренажере стопицот блинов, и, с диким воплем, поднимаются на мысках.

А как надо? Как заставить икры «гореть»?

Берём вес порядка 30-40% от ПМ, и делаем до отказа повторений 25-30, затем секунд 30 отдыхаем, и опять делаем 25-30 повторений до отказа. Это такой один подход. Жжение в икрах будет невыносимым. Делать необходимо в полную амплитуду, возможно даже с небольшой задержкой в верхней точке. Можете начать с 2-3 таких подходов за тренировку, затем их увеличить.

Сильное жжение, терпение, и со временем вы сами увидите результат.

Кроме того, икры можно тренировать чуть ли не на каждой тренировке, тут уже нужно ориентироваться на собственные ощущения и «готовность» к их тренировке. Более подробно о технике выполнения можете посмотреть на видео - https://www.youtube.com/watch?v=tl_KYhAJWJk.

Кстати говоря, часто встречаюсь с нежеланием девушек качать икры. Типа без этого большие ноги бла бла. Все стремятся к худенькой, ровной такой голени.

О вкусах, конечно, не спорят, но хочется высказать свою, мужскую точку зрения. Как по мне, так аккуратные «капельки» у девушек выглядят гораздо привлекательнее, нежели просто прямые ноги. Сравните на картинке ниже.

И если вы одна их тех, которые боятся перекачаться, задумайтесь, возможно, мышцы не растут мгновенно от нескольких тренировок - https://m.vk.com/wall-143335632_19412.

Выводы:

- используйте многоповторку до отказа с небольшим весом, и всё у вас получится.

Хороших вам тренировок!

Источник: https://vk.com/wall-143335632_21646

Сергей Гачин: Если популяризировать науку, то какую площадку лучше всего использовать, например, для печатных статей? Или YouTube лучше подойдёт? Может, печатные книги? Есть какая-то зависимость?

Александр Соколов: Мне сложно ответить на этот вопрос. Есть интернет-маркетинг, где изучают эффективность тех или иных площадок, и она очень сильно зависит от разных факторов — аудитории, которую человек собирается «окучить», его собственных возможностей: технических, природных и так далее. Здесь, скорее, можно говорить о том, что человек и его канал — это средство выражения своих мыслей. То есть, каждый ищет от себя: кому-то проще писать, кому-то проще рассказывать. Есть люди, которые, например, отлично говорят, но плохо пишут. Это, конечно, поправимо, в принципе. Плюс автор может, в конце концов, нанимать текстовика или договориться с кем-то, кто будет писать за него. Есть люди, которые боятся камеры, или просто человек может думать, что недостаточно хорошо выглядит для того, чтобы появляться в кадре. Или ему не нравится его голос – тоже исправимо. Вот у нас есть Валерий Senmuth, который музыкант и делает сейчас видео про Древний Египет. И он долгое время как-то стеснялся и говорил: «Нет, я не буду в кадре появляться, и голос не тот…» В итоге он и говорит, и в кадре появляется — и всё нормально.

Но очень важно понимать ту область, которую человек выбрал. На мой взгляд, важнее фактура, то есть, та тема и те знания, информация — желательно уникальная! — которую человек будет доносить до аудитории. А средство, которым он будет это доносить — оно приложится.

Здесь очень важно понимать, что любой популяризатор сейчас, в 2019 году, работает в довольно конкурентном поле. То есть, времена, когда можно было создать канал про биологию на Ютубе, и ты был практически первый среди множества каналов для домохозяек и прочего — эти времена давно прошли. И сейчас популяризация — это ещё не запредельно конкурентный «рынок», но всё-таки уже конкурентный. Поэтому нужно понимать чётко: если ты берёшь эту тему, ты должен знать, с кем ты будешь её делить.

Сергей Гачин: А если печатные статьи, то какие площадки надо использовать?

Александр Соколов: Да сейчас соцсети дают возможность писать, вести блог хоть в ЖЖ, хоть в фейсбуке. А если человек хорошо пишет — интересно, доступно — это побуждает людей репостить. Здесь как раз то, что я говорил выше — вы должны затрагивать личные проблемы людей, их мировоззрение и прочее — и тогда вы быстро обрастёте подписчиками. Хороший контент будет сам распространяться — таков принцип соцсетей. Поэтому если стоит вопрос: «Какому изданию пойти себя предложить», то надо понимать, что нередко издания сами находятся после того, как человек показал, что у него есть некий багаж. Сейчас вообще соцсети демократизируют вот это всё. Тем более, человек сам может сразу на нескольких площадках вести свой блог.

Сергей Гачин: Важны ли вообще живые лекции и чем они кардинально отличаются от научпопа в интернете?

Александр Соколов: Мне кажется, что для любого популяризатора рано или поздно неизбежны какие-то встречи с публикой. Даже если он долго шифровался, и только писал тексты или только на камеру говорил — рано или поздно настаёт момент, когда его приглашают. Это неизбежно. Если человек известный, его пригласят на выступление. И придётся идти. Нет, если, конечно, человек очень стеснительный, он может отказаться. Но вообще, мне кажется, это нормально — встречаться со своей публикой, если она есть. И отличия тут в том, что с непривычки это сложнее. Потому что если ты монтируешь видео, ты можешь сделать 10 дублей, вырезать всё, почистить звук и прочее. А здесь ты работаешь онлайн, в диалоге. И всё, что ты говоришь, не исправить. Поэтому, отвечая на вопросы, ты должен сразу сориентироваться. Ну как в любом публичном выступлении — это ведь определённый жанр, который требует подготовки от человека. Хотя есть люди с врождёнными талантами оратора.

Опять же, вопрос в том, сколько выступлений будет. То есть, если это одно выступление в месяц — это нормально. А бывает, когда на популяризатора вдруг возникает высокий спрос, и его начинают таскать по разным городам, разным часовым поясам. Перелёты, переезды, гостиницы. Так что ораторское искусство требует некоторой тренировки.

Сергей Гачин: А вообще о внешности популяризаторов: важна ли она, как, например, для звёзд шоу-бизнеса? Должны ли они быть таким же ухоженными и с чётко поставленной речью? Или это не сильно будет влиять?

Александр Соколов: Как мне кажется, ухоженность для учёного, например, это некритично. То есть учёному простят, например, если он растрёпанный, не на ту пуговицу застёгнут и в измазанном мелом пиджаке. Просто есть такое представление, что учёный — это такой чудак, который весь поглощён своей наукой, и он не обязан выглядеть как звезда шоу-бизнеса. Поэтому если он прикольно рассказывает, увлечённый человек, очень круто знает тему — ему простят. Хотя если человек начинает постоянно появляться на экране, над внешним имиджем как-то работать надо.

По поводу дикции – да, она должна быть, чтобы тебя поняли. Опять же, учёному часто и это прощают. Хотя, например, у нас на «Ученые против мифов» выступают непрофессиональные ораторы, и в комментариях к выступлениям есть претензии по дикции, манерам, виду внешнему и так далее. Но часто этим пытаются маскировать неприязнь. Так делают, например, адепты лженауки. Если учёный не понравился — да, ему припомнят всё: и то, что он одет не по последнему слову моды, и то, что у него не те речевые обороты, и то, что он в бумажку подсматривает иногда, и особенности тембра голоса — всё припомнят.

Тут всё то же самое, как в политическом пиаре. Когда человек влезает в высококонкурентную среду, а ведь лжеучёные и есть конкуренты настоящие, потому что они претендуют на ту же публику. Они ж почему злятся — у них ведь отбирают их хлеб! И вот когда некий оратор, деятель, личность вторгается в область, где у него много недоброжелателей — вот там эти вещи становятся более критичными: как он выглядит, как он говорит, как он держится. А пока его публика любит, ему всё прощают.

Сергей Гачин: Что вообще нужно от популяризатора, чтобы он попал на крупные мероприятия как например, «Учёные против мифов»? Требования какие-нибудь есть?

Александр Соколов: Именно для популяризатора? Мы стараемся, чтоб у нас выступали большей частью профессиональные учёные, хотя выступают и популяризаторы тоже. Нам это часто, кстати, выкатывают как претензию: «Вы же «Учёные против мифов», значит, у вас должны быть только учёные!». Но мы считаем, что если человек хорошо и грамотно рассказывает про некоторую область науки, и у учёных к нему претензий нет, да ещё он, в некотором смысле, делает это лучше, чем некоторые учёные, то вполне нормально, если он выступит на нашем форуме. Потому что главное — задача, которую мы решаем, а не кто это делает.

Есть разные ситуации. Например, ситуация первая: если какая-то тема широко представлена в интернете, широко охвачена популяризаторами, например, ГМО — Саша Панчин уже эту тему давно застолбил, Гельфанд на эту тему говорит, другие… Вот если появляется кто-то в ней же, он должен как-то очень круто рассказывать про ГМО. То есть, он должен быть уже широко известен, он должен преподносить какие-то новые, малоизвестные факты, с неожиданной стороны — не продукты питания, а, например, ГМО в узкой области медицины или джинсы из ГМО. Это должна быть некая нишевая тема, которую он хорошо знает.

А если другая ситуация — какая-то редкая узкая тема, то вот это всё уже необязательно, неважно. Просто есть учёный, который готов на эту тему рассказать, и дальше уже мы берём и с ним работаем. Например, мы долго не могли найти геолога, который бы нормально рассказал про пирамиды Кольского полуострова. И нам порекомендовали Павла Селиванова. Он не очень известный учёный… Хороший специалист, но молодой… И до этого он практически не выступал, но мы с радостью вообще с ним стали работать. И он хорошо выступил, даже отлично!

Ещё раз, почему так: потому что здесь первична тема. И если есть редкая, узкая, но важная тема, которую никто до этого не раскрывал, то какие-то огрехи и не слишком крутой статус человека ему простят.

Поэтому для тех, кто хочет популяризацией заниматься: ищите такие темы. Ищите. Иногда они сами всплывают, сами собой, иногда — нет.

Сергей Гачин: Если выходить на телевидение, особенно на федеральное, то чего нужно опасаться, чего бояться? Стоит ли вообще туда идти?

Александр Соколов: Ну, во-первых, конечно стоит. Не так часто можно туда попасть, и это возможность общаться с очень большой аудиторией. Опасаться не нужно, нужно просто знать определённые правила. Если это шоу, то вас будут ставить в формат этого шоу. То есть, вы там будете говорить полчаса, а из этого потом 15 секунд оставят. Плюс помимо вас там будет куча других людей, совсем не те задачи решающих... И не те задачи, что нужно вам, будет решать телеведущий… Вот исходя из этого всего нужно постараться, тем не менее, хотя бы пропиарить себя, хотя бы сделать задел на будущее. То есть, человек, который сходил на телевидение и удачно выступил, попадает в базы данных, и его начинают приглашать снова и снова. И здесь перспектива стать экспертом, которому постоянно звонят по какой-то теме. Вот, например, получилось так, что наша финалистка «ВРАЛ» по ГМО — Ермакова — попала в базы данных федеральных телевизионных каналов как специалист по ГМО. И вот хоть ты тресни! Когда журналисту нужно найти эксперта, он в базе данных пишет «ГМО», и ему на первом месте вылезает Ермакова. Он её и приглашает. А ниже там у него написан Гельфанд, допустим, и в скобочках приписка «не сотрудничает». Абстрактный Гельфанд, я подчёркиваю, условный Гельфанд. Он приглашает Ермакову, но не приглашает Гельфанда. Кому от этого хорошо?

Сергей Гачин: А если говорить о таких каналах, хорошо известных в научпоп кругах, как РЕН-ТВ — не могут ли они репутации навредить своим монтажом?

Александр Соколов: Конечно могут! Сейчас это в очередной раз произошло. Я в своё время, если помните, долгое время говорил, что на РЕН-ТВ ходить не нужно, и то, что я туда сходил, причём два раза сходил… Я сходил же не для того, чтобы попасть к ним в передачу, а для того чтобы получить материал для своей передачи. Конечно, я по-прежнему считаю, что не нужно рассчитывать, что попав на РЕН-ТВ, вы сможете решить какую-то задачу по популяризации своей тематики. Скорее всего, вас могут использовать против вас. То есть, большой минус похода на такую передачу — этим вы только помогаете авторам этого продукта как бы «легализоваться», как бы придать солидности своему бреду. Вот поэтому, на мой взгляд, по-прежнему сотрудничество с РЕН-ТВ возможно лишь с большим количеством оговорок. Вот мой случай, он особый, я реально шёл, чтобы снять для своего фильма.

Сергей Гачин: То есть, нужно проверять куда вас зовут на телевидение?

Александр Соколов: Ну конечно! Конечно, а для этого: «Сценарий покажите!». Неплохо бы договор подписать… А они этого боятся, но даже вот Попов — астрофизик, который попал в очередной фильм РЕН-ТВ — у него уже есть договор, в котором прописано, что он запрещает использовать этот материал в каких-либо других фильмах. А они использовали. В принципе, сейчас, если ему будет не лень, в суде он вопрос решает. Здесь он всё-таки сходил в компанию, которая для РЕН-ТВ производитель. Он всё-таки в более выигрышной ситуации, чем просто трясти кулаками и плакаться в фейсбуке, что меня опять выставили дураком.

Сергей Гачин: Есть ли что-то за рубежом такое интересное, что можно к нам принести или, наоборот, у нас какая-нибудь особенность?

Александр Соколов: Скажем так, я не такой эксперт по зарубежному научпопу. Я его, конечно, смотрю. Вот я, например, вчера увидел канал где женщина — причём она эксперт по истории медицины — рассказывает всякую “жесть” про медицину прошлого. Как зубы лечили: выдирали без наркоза, естественно. Про вставные челюсти из настоящих зубов, которые собирали на полях сражений и прочее. Вот у нас такого нету реально, причём это такой смак. Супер! Плюс вот этого научпопа западного — его очень много, он очень разный, на любой вкус. Зарубежные страны они очень разные. Я, например, слышал, что в некоторых странах хуже, чем у нас. Вот я недавно прочитал, что в Германии не очень хорошо с научпопом, то есть, он есть, но гораздо уже. Вот таких стримов, как у нас проводится, у них нет. Я сейчас поеду в Израиль выступать, и мне сказали, что там не хорошо с популяризацией науки. Я уже не говорю про, допустим, эволюционную биологию — там вот только-только в школах вернули вообще преподавание эволюции. Его не было в принципе, потому что религиозная страна. Утешает то, что есть страны, где нет ничего, гораздо хуже, чем у нас. У нас, на самом деле, есть много хороших научпоперов, и я, опять же, от людей, которые живут за рубежом слышал, и мне лично писали, что надо переводить. Потому что вот такого качества научпопа, например, в этой теме за рубежом поискать надо. То есть, очень много такой попсы прямо можно увидеть или прочитать, которая рассчитана на людей совсем далёких от науки. А есть всё-таки более вдумчивая публика, и мне кажется, что в России есть хороший продукт, его надо переводить. И этим, кстати, занимаются некоторые издательства. Переводить, адаптировать… Мы вот всё хотим, мы должны уже, просто обязаны, сделать канал англоязычный. Потому что, например, наши эксперименты те же реконструкторские — там вообще не важно на каком языке, там главное то, что на экране происходит. Или вот мультики наши. Вот у нас наш мультфильм про эволюцию человека — там уже больше 3 миллионов просмотров, это в основном не Россия. Там субтитры есть сейчас, английские. Вот и надо адаптировать это всё. Есть и у нас хорошие продукты, которые нашли бы хорошую свою аудиторию более широкую за рубежом.

Сергей Гачин: С тех пор, как вы в популяризации, с 2010 года, сильно ли ситуация изменилась? Есть ли какой-то прогресс?

Александр Соколов: По моим ощущениям, да, конечно, ситуация изменилась. Может быть, отчасти там наша какая-то роль в этом есть, хочется в это верить. Но я хочу сказать, что в 2010 году, например, каких-то научно-популярных мероприятий или каких-то научно-популярных каналов на YouTube я вообще не помню, чтобы было… Наверно, что-то было. Но фестивалей каких-то научно-популярных не проводилось. И чтобы постоянно какие-то были лектории — не было такого. Книжки были уже, да. В интернете был по многим направлениям просто голяк полный. То есть, да, конечно, не всё сейчас хорошо, потому что в том же Ютубе и всякого бреда стало тоже больше, и он стал более рафинированный, отборный, бред.

Сергей Гачин: Начинающим популяризаторам вы из литературы или может быть с Ютуба, что посоветуете, чтоб они подняли свои навыки просвещения, навыки написания статей?

Александр Соколов: Например, даже я в своей книге «Учёные скрывают?» — у меня там несколько глав посвящены именно каким-то советам для популяризаторов. Вот это можно почитать.

Я уже упомянул, допустим, Викентьева, который, в общем, к научпопу не имеет отношения, но у него хорошая книжка по пиару, которая как учебник. И там есть некоторые вещи, которые я сегодня сказал. В принципе, это то, чему я научился, когда занимался пиаром. Как доносить мысли, как ставить задачи по отношению к аудитории…

Сергей Гачин: Как называется книжка?

Александр Соколов: Книжка называется «Приёмы рекламы и пиара». Ещё раз, это не научпоп, это просто некие рекомендации по работе с широкой аудиторией.

Смотреть хороших популяризаторов, учиться у них.

Сергей Гачин: А пример хороших популяризаторов?

Александр Соколов: Например… Да вы их всех знаете: Саша Панчин, Женя Тимонова — вот примеры хорошей формы донесения. То есть, мысли должны быть вашими, фактура должна быть ваша. Вот форма, которой это всё оборачивается, упаковка…

Есть мероприятия для популяризаторов специализированные. «Слёт просветителей», который проходит осенью. Мы летом проводим «Учёные против мифов. Профи», туда полезно очень ходить, потому что там встречаются популяризаторы, говорят о проблемах популяризации. Это важно, мне кажется, хотя бы просто чтоб войти в эту среду, познакомиться и узнать — может быть, ваши проблемы уже кто-то решил?

Александр Панчин: Я начал заниматься популяризацией науки с того, что разбирал некоторые мифы, которые встречались в интернете.

Михаил Гельфанд: Вообще, любая популяризация — это искусство отсекать лишнее.

Станислав Дробышевский: А потом меня поймал Александр Соколов, и тут всё совсем понеслось по наклонной плоскости в пучины популяризации.

Александр Соколов: Популяризаторов науки сейчас часто критикуют, причём эта критика исходит, в том числе, и от профессиональных учёных. При этом аудитория примыкает иногда к крайним позициям, то есть либо популяризаторы плохие, либо те, кто их критикует плохие. Я хочу сказать, что большое количество критики, конструктивной и не очень – это, в принципе, атрибут растущего развивающегося направления.

______________________________________________________

Сергей Гачин: Александр, как вы пришли в популяризацию науки?

Александр Соколов: Я сменил много профессий. Вообще, по образованию я математик, работал журналистом и занимался интернет-маркетингом — и такими вещами занимался, вроде, более-менее успешно. Но мне чего-то не хватало, чувствовалось, что вот это вот большое дело, которое я бы мог делать, я не могу найти. И где-то в 2009 году я познакомился со Станиславом Дробышевским, причём познакомился не случайно, а из-за своего интереса к антропологии после определённой полемики, в том числе, в которой я участвовал в социальных сетях. Я считаю, что многие в популяризацию приходят после споров на тему науки с адептами всяких лженаучных теорий. И мне захотелось с Дробышевским сделать интервью, и да, ещё раз, я с ним вообще познакомился потому, что я искал его книгу, которой нигде не было. Но поскольку есть интернет, я нашёл его контакты, с ним связался, он мне прислал свою книжку, и мы с ним договорились, что сделаем с ним интервью. Это интервью было опубликовано у Александра Маркова на его сайте, потом мы уже с ним встретились в Москве (причём я специально приехал в Москву), и обсудили с ним совместный интернет-проект. Поскольку как раз тогда я ещё занимался продвижением в интернете, возникла идея, что это был бы проект успешный, потому что не было ничего приличного, пристойного именно на эту тему в российском интернете. Дробышевский собирался написать популярную книгу, я уговорил его делать сайт. Что это будет более, может быть, эффективно в плане научной пропаганды: больше людей это увидит, если сделать это грамотно. И мы с ним сделали проект Антропогенез.ру (@Antropogenez). Помимо этого, я понимал, что с одним человеком, даже если это супер-учёный, такое не сделать, нужны ещё авторы. Я составлял списки учёных, созванивался с ними, встречался и заручился поддержкой специалистов, и мы сделали Антропогенез.ру. Это был 2010 год.

Сергей Гачин: Вы сказали, что по образованию математик, но популяризируете археологию и антропологию, а чтобы стать популяризатором вообще обязательно ли образование? Или хватает просто рвения, желания?

Александр Соколов: Ну, из вопроса следует ответ. То есть, у меня профильного образования нет. Я не антрополог, не биолог. Я даже в райдере пишу, когда меня куда-то приглашают, чтоб меня ни в коем случае не представляли как антрополога, потому что я не хочу уподобляться всяким деятелям лженауки, которые себе присваивают звания, которых у них нет. Я не биолог, но мой опыт, как мне кажется, показывает, ну, не только мой опыт, но и опыт других популяризаторов, которые не являются профи в области, о которой рассказывают: при определённых условиях, да, это возможно и можно это делать качественно, но при определённых условиях. Во-первых, когда человек это понимает, понимает ограничение своих знаний. Когда он готов тратить время, например, на своё обучение, пусть неформальное, а изучение литературы, на общение со специалистами, на поездки в экспедиции и на прочие вещи, которые отчасти могут этот пробел закрыть. В том числе, на чтение каких-то азов. Сейчас есть, кстати, различные онлайн-курсы, которые можно слушать и повышать свою квалификацию. Хотя, конечно, это не заменяет фундаментального образования. Плюс это постоянный контакт со специалистами и некоторое смирение. Понимая, опять же, некоторые свои ограничения знаний, я с первых самых публикаций на портале, прежде чем что-то публиковать, обязательно это показывал специалисту, чтобы там не было косяков. И к моей некоторой гордости их было немного, но без них не обходится, даже если профессионал пишет. Опять же, отвечая на вопрос, популяризатор не может быть специалистом во всех областях, о которых он пишет, потому что если ты пишешь популярную книгу, ты неизбежно из своей узкой профессиональной области вылезаешь. Нужно отдавать себе в этом отчёт и привлекать соответствующих экспертов. Это отчасти позволяет спасти от каких-то ограничений своего образования в любом случае, даже если профильное образование есть.

Сергей Гачин: А если самого себя на ошибки и глупости проверять, то как к этому вопросу подойти?

Александр Соколов: Нет, ну самому себя обязательно нужно проверять.

Сергей Гачин: Как?

Александр Соколов: Как-как... Ну, простейший случай — это поиски первоисточника: если я пишу про что-то, даже, например, если прочитал в каком-то тексте про то, что, допустим, у шимпанзе более тонкий слой подкожного жира, чем у людей. Вот я дальше начинаю искать, откуда это взялось. То есть, нужен некий научный источник. Сейчас есть всякие базы данных для поиска по научным публикациям: PubMed, Google... Найти первоисточник и разобраться, откуда это взялось. И цифры, например — вдруг может выясниться, что они исказились в процессе некоторых перепубликаций, появляется искажение. Вероятность ошибки популяризатора уменьшается, если он пользуется, в свою очередь, не популярными пересказами, а первоисточниками. Хотя это тоже не страхует полностью от ошибок, потому что помимо того, что ты просто читаешь первоисточник, ты должен ещё его понимать. А он написан не на родном для тебя языке, с использованием терминологии и определённого научного аппарата, который нужно минимально представлять себе, чтобы не перепутать базовые какие-то вещи.

Сергей Гачин: А у вас есть какой-нибудь критерий ошибок, к примеру, мягкий, который не портит статью или совсем уже вызывает мифы определённые? Такое у вас есть?

Александр Соколов: Я знаю разные позиции на этот счёт, и мне приходилось слышать, в том числе от учёных и популяризаторов, что есть ошибки простительные и непростительные. Я тут немножко радикален в данном случае. Я считаю, что лучше, чтоб ошибок не было. Простительные, непростительные… То есть, понятно, что есть ошибки, которые не влияют на общую канву произведения, но это всё равно ошибки. Вот если тебе указали на неё, поблагодари и исправь. Понятно, что если есть опечатки, человек ошибся в дате или фамилии, это бывает. Мой опыт работы с книгой показал, что ошибки закрадываются уже на этапе редактуры, их может вносить редактор, например, уже после тебя, и ты их обнаруживаешь уже в печатной книге. Редактор из самых лучших побуждений постарался. А есть ошибки фундаментальные, ошибки принципиальные. Это ошибки, например, в самой идее произведения, в концепции, в каких-то базовых фактах, которые ты используешь. Это вещи непростительные, но самое тут проблемное в том, что, как правило, в таких ошибках автор рад ошибиться. То есть, он намеренно ошибается, это его любимая ошибка, и он её часто не хочет исправлять. Вот так лженаука, в том числе, появляется.

Сергей Гачин: А если на лекции как-то оговаривается автор?

Александр Соколов: А на лекции бывает. На «Учёных против мифов» бывает, что учёные выступающие делают ошибки. Вот у нас учёный выступал, палеонтолог, у него там обнаружилась оговорка, бывает. Но мы в описании к видео пишем, что на такой-то минуте оговорка, ну как бы поясняем, что здесь ошибка.

Сергей Гачин: То есть, это не критично было?

Александр Соколов: Ну это не критично, критично, когда… Это мы переходим на несколько другую тему. Критично, когда выступающий у нас учёный неожиданно начинает говорить не очень научные вещи. У нас тоже такое было. То есть, выступает вулканолог, и вдруг он начинает говорить, что глобальное потепление — это миф. Никто не ждал. Но, опять же, в описании к видео мы делаем пояснение. Ошибки бывают разные: случайные, оговорки, опечатки, человек не правильно понял и намеренные искажения, например. Ошибки методические, заблуждения такие уже вполне [укоренившиеся] заблуждения. Это разные вещи. Но хуже всего, когда автор плохо знает фактический материал, про который он рассказывает, это видно. То есть, когда он начинает писать про антропологию, и видно, что он пользуется устаревшими источниками, которые он, к тому же, и плохо понимает. Хуже всего, когда есть некое злостное заблуждение, и человек не только его не исправляет, он и на критику, которую ему указывают, реагирует агрессивно, воспринимая это как некую угрозу своей безопасности, а не то, как надо воспринимать критику в науке. Вот и мы, например, сейчас делали видео, оно ещё не вышло (на момент публикации видео уже доступно — прим. ред.), про Савельева Сергея Вячеславовича, доктора биологических наук, который из года в год повторяет, что у европейцев не могло появляться потомства с бушменами. Он это повторял, я слышал раза три или четыре в разных вариантах. При том, что я в своей книге главу написал, про то, что метисов этих изучали в течение всего XX века. Их там пять миллионов человек вообще живёт в ЮАР. Простейший поиск по научным базам данных выдаст десятки статей, в которых изучают этих метисов. По любому словосочетанию, какому хочешь, возьми по-английски и по-немецки, потому что были немецкие исследователи. То есть, человек ничего не сделал, чтобы что-то найти на эту тему, но продолжает это нести. Вот в 2019 году очередной раз это прозвучало. Вот пример худшей профессиональной деформации человека, которого можно так условно назвать каким-то там популяризатором или пропагандистом. Вот это то, что нужно, на мой взгляд, стараться избегать. Не знаю, мне сложно о себе судить. Я стараюсь вот как-то всё-таки к критике относиться более конструктивно.

Сергей Гачин: Все ли науки нуждаются в популяризации? Вот математику не особо популяризируют. И какие науки больше в популяризации нуждаются?

Александр Соколов: Математику, на самом деле, ещё как популяризируют. Более того, даже «Просветителя» взяла книга «Математические этюды», это как раз популяризация математики. Я так понимаю, что так или иначе любая наука в этом нуждается. Из определения наука — это нечто недоступное без подготовки. Это сложно, это учиться нужно. А чтобы люди хорошо относились к той или иной области науки, чтобы они понимали, зачем она нужна, чтобы появлялись новые специалисты, чтобы науку финансировали и так далее. Любая область науки, так или иначе, должна доносить то, что открыто в этой области, до широких масс. Другое дело, что в одних областях с этим слегка получше, а в других — похуже. Есть области, которые популяризируются сейчас худо-бедно, есть области, в которых вообще труба.

Сергей Гачин: По примерам можете что-то сказать?

Александр Соколов: По примерам?

Сергей Гачин: Особенно где труба.

Александр Соколов: Я даже бы взял, допустим, какие-нибудь области исторической науки.

История – это же на самом деле огромный перечень дисциплин. Вот даже в египтологии уже чуть-чуть стали подтягиваться. Египтологи стали выступать. А вот по шумерам древним, ну, наверное, крайне мало научно-популярных материалов. На мой взгляд, очень плохо с популяризацией истории нашей собственной страны, ранних этапов. Хотя, это не совсем моя область, но мне так кажется. Какая-нибудь популяционная генетика, представление, как у людей возникают те или иные мутации и почему мы разные. Почему, действительно, у одних получаются дети, у других — не получаются, с чем это связано. Как наследуются те или иные признаки. На мой взгляд, признак, что с популяризацией плохо, когда в этой области много заблуждений, мифов. То есть, когда популяризация «проваливается», на этом как грибы вырастают всевозможные предрассудки. Да, это такой тревожный сигнал. Да, если учёные этим не занимаются, вылезают на их место различные проходимцы, которые занимают эту нишу.

Сергей Гачин: Когда вы готовитесь к лекции или пишете книгу, как вы понимаете, что это будет доступно для масс?

Александр Соколов: Ну, книги я не так часто пишу, но пишу сейчас третью. Как я понимаю, значит, как сделать чтоб это было доступно?

Сергей Гачин: Да, как сделать и проверить, что это понятно будет?

Александр Соколов: Ну, во-первых, тут важно несколько моментов: чтоб это было понятно и чтоб это было интересно ещё. Потому что вот я в своё время учился пиару у Игоря Викентьева, у него есть два вопроса при проверке любого такого материала. Он может быть не научно-популярным, а просто популярным, рекламный, журналистский. Нужно постараться с позиции потенциального читателя/зрителя ответить на вопрос: «Могу ли я это пересказать и хочу ли я это пересказать?» В состоянии ли человек своими словами изложить то, что он услышал? Во-вторых, захочет ли он это делать? Если не захочет, то это, значит, что-то не то. Можно опираться на знания, свой опыт, а можно проводить прямо тест, то есть брать группу. Вот в маркетинге это «фокус-группой» называется, или глубинные интервью, по-разному. Если это массовый популярный материал, в идеале это группа подростков, ну, или хотя бы одного подростка, двух, дать им это прослушать или прочитать, а потом спросить: «Ты понял? Что ты понял? Расскажи». И посмотреть, как он это пересказывает: с охотой, с трудом, запомнил что-то не то совсем, что вы хотели, понял не так, как вы хотели. Тестирование — самый научный метод проверки. Эксперимент. И тогда вы поймёте, хороший текст или плохой. Выступление интересное или не интересное. Но уже при подготовке надо понимать, что есть некоторые вещи… Это должны быть образы, понятные публике, то есть скорее всего из какой-то области близкой для ваших слушателей. Классический пример, когда рассказывают, какого размера... Я уже забыл, про что это был пример. Про яйцеклетку, что ли? Да, про яйцеклетку. Про то, какого размера яйцеклетка. В тексте читаешь, что она такого же размера как точка этой же строки. Ну, это можно написать в микронах, а вот точку… Человек это видит — вот она такая, условно говоря. Или вот пример из книги «Генетическая Одиссея», там автор сравнивает восстановление генетической родословной с кулинарным конкурсом, рецепты супа. Если во всех рецептах встречается мясо одной антилопы, она водится в Африке, значит, эти рецепты имеют африканское происхождение. Это для домохозяек конечно. Ну, короче говоря, примеры должны быть такими, чтоб человек мог сопоставить их со своей жизнью. Это, может быть, и не совсем точно объясняет некий научный принцип, факт, гипотезу, но это делает её наиболее близкой человеку, более родной, своей. Это одно из правил при популяризации, и таких правил некоторое количество существует, как делать текст понятным.

Сергей Гачин: Наверное, терминологию надо сразу же убирать?

Александр Соколов: Терминологию убирать или, если мы не можем избавиться от какого-нибудь термина, его надо обязательно объяснить. Потом, если мы его ещё раз употребляем, ещё раз напомнить, чтобы он усвоился слушателем. Конечно, таких терминов должно быть минимум. Лишние подробности убираем. Если это для интернет-текста, предложения более короткими делаем. Если у нас есть длинное предложение, есть простейшее правило, запятые заменить на точки. Вместо сложноподчинённого предложения или какого-нибудь составного предложения — два коротких. Это упрощает восприятие, потому что длинное предложение человек загружает себе в оперативную память целиком, а тут он может частями загружать. Уже меньше нагрузка на процессор. Риторические вопросы… Диалогичность чтоб была. Конечно же, использование юмора, вот эти все вещи, без перебора. Всё зависит ещё от задачи, которую хочешь решить.

Человек может целенаправленно вызывать скандал какой-то, провоцировать. Может, наоборот, стараться избежать каких-то ненужных ассоциаций, заставить людей задуматься. Заставить людей изменить точку зрения. Есть разные задачи, которые могут решаться неким популярным текстом, выступлением, картинкой и так далее.

Сергей Гачин: Ну, и, наверное, самый интересующий многих вопрос: можно ли в России зарабатывать популяризацией себе на жизнь? Популяризацию науки сделать основным источником дохода?

Александр Соколов: Ну вот вы можете посмотреть, что я не миллионер, вот вы у меня дома находитесь, но в моём случае так получилось, что фактически я сделал популяризацию своей основной профессией, но да, в принципе, можно… Это не способ лёгкого заработка, скажем так. Я так понимаю, это не совсем реально, то есть мой случай нетипичный, наверное. Это раз. Во-вторых, перед тем, как я собственно стал заниматься более-менее профессионально популяризацией, лет 6, наверное, как минимум, это было просто хобби помимо основной работы.

Физик, выпускник МФТИ, Олег Фея рассказывает на примере популярных супергеройских фильмов «Человек-муравей» и «Человек-муравей и Оса» о фундаментальных законах нашей Вселенной, квантовом мире и квантовой запутанности.

Олег Фея: Мне кажется, что фильм «Человек-муравей» (франшиза про Человека-муравья, [включая] «Человек-муравей и оса») — это замечательный повод поговорить про квантовую физику, про те явления, которые там были показаны и которые были показаны практически везде неправильно, с физической точки зрения. Я на самом деле большой поклонник франшизы Marvel про супергероев, про Мстителей, и я абсолютно не против того, что там показаны какие-то магические вещи: инопланетяне, камни, которые могут разрушать биологические объекты по всей Вселенной мгновенно... Но я против того, чтобы так вольно обращались с законами физики, как они обращаются в фильме про Человека-муравья.

Собственно, про что этот фильм: этот фильм про мелкого жулика, который попал в переплёт, ему дали суперкостюм, благодаря которому он может уменьшаться и увеличиваться, причём увеличиваться…

В фильме показано, что он увеличился метров до двадцати, может быть, больше, а уменьшается практически вплоть до бесконечности, до субатомных размеров. И это, наверное, главная такая фича этого супергероя — Человека-муравья — как раз изменение в размерах.

При этом не только он сам там уменьшается, там уменьшают автомобили, здания, уменьшают и увеличивают детские игрушки…

Цитата из фильма:

Билл Фостер: Кстати, о рассинхронизации с реальностью…

Олег Фея: Какая основная с этим проблема? Основная проблема, как, наверное, вы можете догадаться — это закон сохранения массы. Один из фундаментальных законов, что масса не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда.

Давайте рассмотрим пример со зданием, потому что оно имеет форму параллелепипеда, и с ним легко делать расчёты. Вот здание, предположим, уменьшается в 20 раз, то есть, каждая его грань пусть уменьшится в 20 раз. Это значит, что, чтобы закон сохранения массы оставался в действии, все его параметры должны тоже измениться в 20х20х20 раз — в 8000 раз, потому что мы имеем дело с трёхмерным объектом.

Соответственно, если здание сделано из бетона, плотность бетона около 2000 кг на метр кубический, то плотность материала, из которого будет сделано маленькое здание, увеличится в 8000 раз. Это будет 16 миллионов килограмм на кубический метр, и я не уверен, что это не приближается к плотности каких-нибудь там белых карликов или, возможно, даже нейтронных звёзд. Такие здания точно нельзя будет таскать за собой как тележку, как это делают герои фильма.

При этом непонятно, из какого материала будет такое здание сделано, потому что самые плотные материалы, например, иридий, это 22 грамма на сантиметр кубический

Примечание: осмий слегка превосходит иридий — 22.61 против 22.56 грамма на сантиметр кубический.

То есть, они явно не дотягивают до такого суперматериала. Как можно пофантазировать, чтобы эта фича осталась у него? Можно предположить, что при уменьшении здания или какого-то объекта его масса куда-то освобождается, куда-то во внешнее пространство. В таком случае, если будет уменьшаться здание, то его маленькая копия будет находиться в облаке из силикатов, из какой-то пыли, которая из-за этого освободится, при этом непонятно, благодаря какому механизму это произойдёт, но тут настолько глубоко уже копаться не следует.

Что же будет, если оно будет внезапно увеличиваться? Если здание действительно такое лёгкое, что его можно таскать на руках, как вы видите в фильме, то ему нужно будет откуда-то добрать несуществующую массу. Откуда? Из окружающей среды. Например, из воздуха, из близлежащей территории, из грунта. И добрать такое огромное количество массы, даже, положим, если оно доберёт мгновенно (опять непонятно, по какому механизму, такого механизма просто не существует) из окружающей среды, из воздуха, то вокруг него образуется вакуум на какое-то мгновение, который тут же заполнится окружающим воздухом, произойдёт просто эпической силы взрыв.

Такой объект на самом деле можно использовать как бомбу. Например, Человек-муравей, который захочет таким образом взорвать [что-нибудь], он сам разорвётся, и это будет одноразовая бомба. Наверное, это не очень разумно — использовать супергероев таким образом.

Что же касается изменения размеров самого главного персонажа: вот он говорит, что он максимально увеличился до 20 метров:

Цитата из фильма:

Скотт Лэнг: 20 метров! Да?

Билл Фостер: Круут!

Скотт Лэнг: 20 метров.

Олег Фея: А уменьшался он до субатомных размеров. Атом водорода характеризуется размером в 1 ангстрем. Что такое 1 ангстрем? Это в 10 миллиардов раз меньше, чем метр. Это очень-очень мало, и в таких единицах измеряется то, что происходит в квантовом мире и в микромире. При уменьшении Человека-муравья до таких размеров его плотность будет больше 10 в 45 – 10 в 50 степени килограмм на метр кубический, это уже плотность порядка чёрной дыры. То есть он, уменьшившись, чтобы попасть в какое-то ядро атома и что-то там сделать по сюжету, превратится в маленькую чёрную дыру. Но в фильме показано, что такого не происходит, что он вполне себе выглядит как Человек-муравей, просто уменьшенный, а вокруг летают атомы, какие-то волны, какие-то электроны… Тут тоже возникает вопрос, из чего же он состоит, то есть из каких частиц состоит уменьшенный герой, если он сам имеет размеры порядка атомных размеров.

Давайте посмотрим, как создатели фильма изобразили квантовый мир:

Герой идёт по некой красивой долине, где разные цвета, и вообще это на самом деле похоже на какой-то наркотический трип, наверное, по крайней мере, они таким образом описываются.

Тут тоже возникает куча вопросов: почему она такая разноцветная? Что такое в принципе цвет? Цвет характеризуется какой-то длиной волны. Например, видимый свет — это очень-очень короткий диапазон длин волн, примерно от 400 до 700 нанометров. 700-нанометровая волна соответствует красному цвету, то есть если нам в глаз попадают волны длиной примерно 700 нанометров, то мы видим красный свет. 400 нанометров — это уже фиолетовый свет. Как мы уже определили, размер героя будет ангстрем или, может быть, несколько ангстрем, что в 10 раз меньше, чем нанометр. То есть его размер будет меньше в несколько сотен раз, чем длина волны того же красного света. В квантовом мире понятия цветов просто не существует. Все размеры будут меньше, чем длины волн, и сам Человек-муравей, и его друзья, которые попадают тоже в этот мир. То есть, мы не сможем видеть его доспехи, которые переливаются замечательным красным светом, просто потому что нет такой длины волны, на которой мы сможем это наблюдать.

Теперь о том, что вообще такое мы видим. Квантовая физика — это принципиально вероятностная наука, в квантовой физике нет такого понятия, как чёткое положение какой-то частицы. То есть любая частица, например, электрон, описывается волновой функцией, квадрат которой задаёт вероятность нахождения этой частицы где-то в пространстве.

Например, если мы узнаем волновую функцию электрона в атоме, мы возведём её в квадрат и будем знать, где, с какой вероятностью вокруг атома будет находиться электрон. Это называется ещё электронной плотностью.

Попытки увидеть квантовый мир пока что достаточно редки… Как это в принципе делается? Например, есть сканирующая туннельная микроскопия. Это прибор, сканирующий электронный микроскоп, с помощью которого можно как бы “увидеть” то, что происходит, увидеть структуру вещества, отдельные атомы можно увидеть с очень хорошим разрешением. Но почему я говорю “увидеть” в кавычках? Потому как сканирующая туннельная микроскопия работает как щуп, с помощью которого проходит… Вот, слепой человек, он идёт, он использует палочку, он как-то ощупывает объекты с помощью этой палочки, и он понимает, что же перед ним находится. Так же работает и сканирующая туннельная микроскопия.

Через иголочку, которая подводится к поверхности материала, пропускается ток, этот ток называется туннельным, потому что он будет идти дальше не по проводнику, он будет как бы туннелировать между концом этой иголочки, которая называется кантилевером, и поверхностью материала. При проведении иголочки вдоль поверхности происходит изменение силы тока, и по изменению силы тока уже компьютер достраивает по определённым алгоритмам то, над чем проходит иголочка, например, поверхность какого-то материала: золота или меди или чего угодно.

С помощью таких микроскопов перемещают отдельные атомы, вот, например, сделали “человека-молекулу”.

Так выглядел бы, возможно, Человек-муравей, если бы этот фильм больше соответствовал действительности: просто набор нескольких атомов. Но вряд ли он смог бы функционировать, выполнять какие-то действия, которые ему были положены по сюжету.

Это один из способов увидеть микромир. Есть ещё электронная микроскопия, когда материал бомбардируется огромным количеством электронов. Есть ещё попытки с помощью рентгеновской микроскопии увидеть то, что там происходит. То, что видят учёные, как-то особо не соответствует тому, что нарисовано было в фильме, но, наверное, к этому придираться особо не нужно, это было художественным приёмом.

Герои по сюжету фильма «Человек-муравей и Оса» пытаются найти жену одного из учёных (героев этого фильма), которая застряла 30 лет назад в этом субатомном мире. Они строят эпических размеров установку, которую называют квантовым туннелем, и с помощью этой установки они узнают её координаты.

При этом они говорят, что…

Цитата из фильма:

Сознание Джанет в теле Скотта Лэнга: У вас 2 часа. Потом поля вероятности сместятся, и следующего совмещения придётся ждать сотню лет!

Олег Фея: Этот момент противоречит принципу неопределённости Гейзенберга. О чём он говорит? Он говорит о том, что измерить величины и измерить некие параметры квантовых объектов, например, скорость квантового объекта (допустим, электрона) и его положение принципиально невозможно с максимальной точностью, со стопроцентной точностью. Потому как скорость или импульс этого электрона и его координаты будут связаны собственно неравенством Гейзенберга, которое закладывает некие ограничения. Если мы будем измерять очень точно его скорость, значит, мы всё меньше и меньше будем иметь возможность говорить о координате этого объекта. И наоборот, если мы знаем довольно неплохо координату объекта, то про скорость его мы практически ничего не можем сказать, погрешность её измерений будет огромная. То есть, определить точные координаты жены этого главного героя, размер которой несколько ангстрем, как мы уже говорили, просто невозможно. Тем более, довольно занятно, откуда они взяли число в следующие 100 лет… Это не то что будет невозможно сделать через 100 лет, это невозможно будет сделать через тысячу, через миллион лет, и через время, которое ещё будет существовать Вселенная.

Цитата из фильма:

Сознание Джанет в теле Скотта Лэнга: Буду ждать в этой точке, видите координаты? На пустоши, за квантовым вакуумом. Но осторожно, нагрузка на мозг, особенно наш, огромная!

Олег Фея: В чём герой прав, это в том, что нагрузка на мозг действительно будет огромная, особенно на наш с вами… При этом где мы будем искать эту героиню? Она будет “на пустошах за квантовым вакуумом”. Это в принципе звучит достаточно эпично и прикольно, наверное, но смысла… Вот я пытался понять какой-то смысл, что значит “пустоши за квантовым вакуумом” — я так и не понял.

Что говорит физика о вакууме? В физике вакуум — это не просто некая пустота, где вообще ничего не происходит (возможно, это как раз то, что они подразумевали под словом пустошь). Это некое пространство, где плотность частиц очень-очень маленькая, там постоянно возникают виртуальные частицы, то есть, парачастица может возникнуть, а потом тут же исчезает. Они аннигилируют, частица и античастица. В некоторых случаях эти частицы могут не аннигилировать, например, если находятся рядышком с чёрной дырой. Это так называемое излучение Хокинга, когда одна из частиц попадает в чёрную дыру, а другая, получив соответствующий импульс, по закону сохранения импульса (который в фильме тоже не везде сохраняется) будет улетать.

То есть тогда чёрная дыра будет генерировать как бы новые частицы, которые будут появляться как бы из ниоткуда, из вакуума. И вот эти процессы, в отличие от того, что показано в фильме с уменьшением и увеличением размеров объектов, не нарушают ни закона сохранения массы, ни закон сохранения энергии.

Так, а можно ли с помощью этих же самых муравьёв построить второе кольцо Большого адронного коллайдера, которое должно быть в длину 100 километров? На самом деле мы видим некий, как мне кажется, миф, который пошёл из кино, о том, что учёный-одиночка может построить огромную установку. Вопрос: откуда у него деньги на этот квантовый туннель? Он тогда супермиллиардер, а мы во франшизе Marvel знаем другого супермиллиардера — Тони Старка, который в принципе, наверное, может себе такое позволить. Но в реальном мире таких учёных-одиночек нет. Я допускаю, что они могут быть в очень хардкорной теоретической физике, в математике, где не нужны никакие установки, но если человек занимается прикладной физикой (а это самая что ни на есть прикладная физика: открыть туннель в квантовый мир и чего-то там сделать), то в реальности просто не найдётся человека с такими ресурсами, который сам бы всё это спроектировал. Тот же самый Большой адронный коллайдер, на туннель которого похож тот самый квантовый туннель, его делали десятки тысяч человек, инженеров, и каждый отвечал за какую-то небольшую задачу. Я не думаю, что есть на свете человек, который знает, как работают вообще все установки Большого адронного коллайдера, потому что это просто невозможно. Потому что это просто настолько сложная установка, физика настолько сложная, что один человек сейчас не может всю эту физику знать. Поэтому от образа героя, от образа талантливого, гениального, может безумного, учёного из кино, который сделал суперустановку, тоже нужно отходить. Это тоже я отношу к разряду фантастики. Такое построить в подсобке или где-то в гараже просто невозможно.

Цитата из фильма:

Билл Фостер: Два мозга взаимодействуют на квантовом уровне через познеровский молекулярный барьер.

Скотт Лэнг: Я так и думал.

Олег Фея: “Я так и думал”. Этот профессор рассказывает о такой, возможно, последней попытке ухватиться за квантовый разум, как молекулы Познера. Ну, давайте вернёмся немножко на момент пораньше, где персонаж мысленно связался с женой своего коллеги. То есть он говорит о том, что их мозги квантово запутались, и поэтому она может ему передавать свои мысли из квантового мира. Что такое квантовая запутанность? В двух словах, это когда у нас есть пара или больше квантовых объектов, например фотонов или электронов, и их свойства связаны таким образом, что если мы измеряем свойства одного из них, получаем, к примеру, положительную спиральность, то у другого фотона, спутанного с ним, будет отрицательная спиральность. Или у одного электрона будет спин направленный вверх, то у другого будет спин направленный вниз.

Эта история ведёт свое начало с тридцатых годов прошлого века, когда Альберт Эйнштейн попытался показать, что квантовая механика это полная ерунда. И он написал в довольно влиятельном научном журнале «Physics review» статью о том, что если представить, будто бы всё, что говорили Гейзенберг, Бор и компания, верно, то можно прийти к явлению, которое он назвал “жутким дальнодействием”.

Что если взять две частицы, которые будут иметь одинаковое происхождение, и измерить какие-либо параметры, одной частицы, то мы сможем знать параметры другой частицы, которая будет являться частью этой системы. Таким образом Эйнштейн пытался обойти принцип неопределённости Гейзенберга и показать, что нарушается теория относительности, в которой говорится, что передача информации не может идти быстрее скорости света, а здесь изменение свойств частиц будет происходить быстрее скорости света — мгновенно. Нильс Бор спустя год написал статью с точно таким же названием, в том же самом журнале, где он разбил аргументы Энштейна в пух и прах.

А потом история рассудила следующим образом: в 80-е годы учёный Ален Аспе провёл эксперименты, которые показали, что действительно, имеет смысл говорить о том, что Энштейн назвал “жутким дальнодействием”. Он проверил это неравенством Белла. С того времени началась история квантовой запутанности.

Схема классического эксперимента: пучки фотонов направляются на некий кристалл, там они разделяются на фотоны с разной поляризацией. Так как у этих фотонов было одинаковое происхождение, то на выходе получались спутанные попарно фотоны. Их разносили на достаточно большое расстояние — сначала на метр, потом на сотни километров, и смотрели, что действительно, свойства запутанных фотонов передаются мгновенно. Не со скоростью света, а просто мгновенно. Это теорию относительности, горячо любимую Эйнштейном, не нарушает, потому как информация не передаётся, передаётся состояние фотона. И так получилось, что то, что Эйнштейн считал полным абсурдом, имеет место быть.

Может ли такое произойти в мозгах людей? Могут ли молекулы в головах двух людей таким образом запутаться? Наверное, можно было бы подвести какой-то романтический базис, сказать, что вот так действует влюбленность. Я когда-то общался с девушкой, которая говорила, что люди, которые дружат или влюблены, у них волны, которые исходят из мозга, синхронизируются, в одной фазе находятся. Но эти молекулы должны иметь какое-то общее происхождение для того, чтобы запутаться. Просто так запутаться они не могут. Причём эти эксперименты проводятся в контролируемой среде, где либо низкие температуры, либо происходит всё очень быстро, так что передать какие-то мысли или образы из одного мозга в другой таким образом точно не получится.

Теперь, что касается молекул Познера. Познеровские молекулы — это, возможно, последняя такая надежда на квантовое сознание. Квантовое сознание — это теория, скорее стремящаяся к маргинальности в физическом мире. Она говорит о том, что наш мозг состоит из молекул, молекулы — это квантовые объекты, что, в принципе, очевидно, а значит, в мозге происходят некие квантовые явления, и из-за этих квантовых явлений мы можем мыслить и возможно делать что-то ещё. Например, запутывать наши мозги с мозгами других людей, или передавать мысли, или делать что-то силой мысли. Но это уже совсем маргинально и относится скорее к некоему квантовому мистицизму.

А вот то, что не маргинально — это то, что, собственно, относится к молекулам Познера. Это условная молекула, такой комплекс молекулярный, который состоит из большого числа атомов: там девять атомов кальция, которые расположены в уголках кубика. Если так представить, то в центре находятся пять молекул кальция и еще молекулы фосфора и кислорода. Общая формула Ca9(PO4)6. Это довольно крупный молекулярный комплекс.

Почему они так интересны? Их наблюдали в гидроксиапатите кальция, и оказалось, что эти молекулы сохраняют свои параметры, например спин, достаточно долго.

И группе учёных пришла мысль, что возможно если эти молекулы есть в нашем организме… А они точно есть: например предполагается, что кости растут благодаря тому, что вокруг этих молекул происходит нарастание костной массы. Есть свидетельства о том, что они есть в клетках других органов человека, в том числе в мозге. Предполагается, что раз они длительное время сохраняют свои свойства, то такие молекулы могут на длительное время запутываться квантовым образом, и эта квантовая запутанность будет длиться не наносекунды как в лабораторных экспериментах, а достаточно продолжительное время. Мне кажется, что это может выглядеть достаточно интересно, но всё-таки очень спорно и пока что просто красивая гипотеза. Но, по крайней мере, этот момент, когда профессор теоретической физики в фильме говорит о познеровских молекулах показывает, что создатели фильма находятся на острие научной мысли, может быть, немножко маргинальном, но, тем не менее, острие.

Цитата из фильма:

Хэнк Пим: Похититель, кто бы он ни был, хорошо подготовился.

Хоуп ван Дайн: И, похоже, освоил фазирование.

Олег Фея: Фазирование?

Продолжение цитаты:

Скотт Лэнг: Фазирование?

Хэнк Пим: Квантовый процесс перехода из одной формы материи в другую.

Олег Фея: “Я так и думал”. Я посмотрел фильм с английскими субтитрами, и там то, что герои [в русском дубляже] называют “фазирование”, называется “quantum fasing”, или если говорить по-русски, квантовый фазовый переход. Где можно наблюдать такой фазовый переход? К примеру, самый известный фазовый переход — это когда тает лёд. Из твёрдого вещества получается жидкое. Или когда вода испаряется — из жидкого вещества получается газообразное. В данном случае мы имеем дело с персонажем, который в фильме называется призраком. Этот персонаж, который освоил “фазирование”, может внезапно сделать так, чтобы его тело становилось очень прозрачным и проходить, к примеру, через стены, объекты и прочие препятствия, например, других персонажей.

Как они про это говорят:

Цитата из фильма:

Эйва Старр/Призрак: Это называется молекулярная разбалансировка. Все клетки моего тела разрываются и сшиваются воедино. Снова и снова, каждый день.

Олег Фея: “Я так и думал”. То, что она называет молекулярной разбалансировкой, теоретически можно привести к испарению жидкости, когда связи между молекулами рвутся, и эти молекулы становятся гораздо более независимыми, чем они были в жидкости. Но, если предположить, что её тело самопроизвольно распадается на отдельные молекулы, она проходит через какие-то объекты, и потом она опять собирается, то можно прикинуть, сколько при этом выделяется энергии. Например, тело человека на довольно большой процент состоит из воды. Для простоты будем считать, что тело человека на сто процентов состоит из воды. Чтобы разорвать ковалентные связи между атомами водорода и кислорода в молекуле воды нужно примерно 900 кДж/моль. Один моль воды весит восемнадцать грамм. Соответственно, для того, чтобы порвать все связи в молекулах воды человека, который весит 70 кг, потребуется больше трёх миллиардов джоулей. Это очень много, и если наша героиня не носит с собой ядерный реактор, как тот же Тони Старк, то, наверное, у неё просто не будет энергии на то, чтобы её тело распадалось. При этом для того, чтобы молекулы вновь собрались, эта энергия опять будет выделяться, то есть вокруг неё будет мини-взрыв. То есть, мы уже придумали несколько способов создать взрыв в этом фильме. Например, можно заслать куда-то Человека-муравья, он внезапно уменьшится, вокруг него образуется вакуум, туда устремится воздух, и всё взорвётся. Или героиня внезапно перейдёт из газообразного состояния в нормальное — и тоже выделится куча энергии, и всё взорвётся. Правда, это одноразовое применение таких супергероев.

Цитата из фильма:

Билл Фостер: В изолированной системе частицы сосуществуют в стабильном фазовом взаимодействии. При вмешательстве в систему на смену стабильности приходит хаос. В абсолютной изоляции квантовой системе свойственно разделение форм материи. Каждая спутана со своей, только ей характерной средой. То есть изучаемый объект будет синхронизирован и рассинхронизирован с множеством параллельных реальностей.

Олег Фея: Вполне возможно, что профессор квантовой физики говорит о многомировой интерпретации Эверетта. Это интерпретация квантовой механики, на основе которой строятся различные гипотезы о существовании параллельных вселенных. Эти гипотезы, на самом деле слишком натянутые, потому как сама интерпретация говорит о следующем: если весь мир представить огромной волновой функцией, которая будет включать в себя все атомы, электроны и все другие частицы, которые есть во Вселенной, то при попытках это измерить, то есть, к примеру, проверить, куда пошёл электрон в классическом двухщелевом опыте, волновая функция будет расщепляться. И, якобы, так может возникать параллельная вселенная. Возможно, это имеется в виду под синхронизацией и рассинхронизацией.

Давайте теперь поподробнее посмотрим на формулы, которые написаны у героя на доске.

К примеру, здесь видно уравнение Шрёдингера (2), которое записано более чем корректно. Здесь есть матрица плотности (1), тоже обычная вещь для квантовых расчётов. Правда, это такие самые базовые вещи. По-видимому, студенты в этом моменте фильма изучают азы квантовой физики. Бывают фильмы, где на доске пишется какая-то чушь, но здесь я ничего такого не увидел. Что ещё может свидетельствовать о том, что они рассматривают азы квантовой физики? А вот этот вот график.

То есть, я его особо рассмотреть не смог, этот график, он показан далеко, но возможно на нём изображён спектр абсолютно чёрного тела. Это как раз то явление, с которого началась вся квантовая физика. Именно в попытке объяснить абсолютно чёрное тело Макс Планк ввёл понятие кванта, коэффициент пропорциональности, который потом назвали постоянной Планка по его имени.

Цитата из фильма:

Хоуп ван Дайн: Лаборатория фонит радиацией. Так, может, отследим её с помощью квантоспектрометра?

Олег Фея: “Квантовый спектрометр”? “Дифракционный блок регулятора”? “Целебные частицы”? Ну, в принципе, в фильме ещё довольно много всяческой ерунды. Вы можете сами её поискать и написать в комментариях, что вы нашли. Всем спасибо за внимание. :)

===================

Источники:

SciTeam

Наука | SciTeam

Всем привет! Канал научной журналистики SciTeam подготовил для Pikabu очередную трансляцию. На этот раз наш гость — выпускник факультета биоинженерии и биоинформатики МГУ им. М.В. Ломоносова, кандидат биологических наук,  лауреат Премии Просветитель за книгу «Сумма биотехнологии», старший научный сотрудник Института проблем передачи информации РАН, член комиссии РАН по борьбе с лженаукой, член совета просветительского фонда Эволюция и экспертного совета Премии имени Гарри Гудини — Александр Панчин!

Если вы что-то хотели спросить о биоинформатике, ГМ продуктах, редактировании генома человека, откуда идёт мракобесие, как с ним воевать, что скрывается за кулисами Премии им. Гудини, популяризации науки в целом — спрашивайте :)

Подробнее прочитать о госте можно в анонсе. Автор лучшего вопроса получит ачивку и книгу Панчина с автографом.